— А при чем здесь этот американец?
— Американец?
Невероятно.
— Такер Карлсон. Журналист, который у нашего начальства интервью брал Я тот день хорошо помню. Моя смена. В Кремле народу было — жуть.
— Давид Андреевич, вы издеваетесь? — не могу на него не злиться. Какой еще Кремль?
— Я издеваюсь? Это ты его вспомнила.
Смотрю на него пораженно.
Серьезно? Он Карлсона, который живет на крыше, не знает?
— Ну так что? — полковник теряет терпение и снова ныряет глазами в мой вырез.
— Я, пожалуй, откажусь. — задираю подбородок и выпрямляю плечи.
Мрачнеет и снова бьет по карманам.
— Не увлек я тебя идеей-то? — нюхает сигарету и вставляет в зубы незажженную.
— В какой-то момент было очень заманчиво
— Это до Карлсона, наверное. — удерживая фильтр губами, ворчит.
Я еле сдерживаю улыбку.
— Приблизительно.
— Зачем ты о нем вообще вспомнила?
— Я, Давид Андреевич, отношений не ищу — развожу руками.
— Тут мы с тобой как пазл совпали, Милослава.
— а без отношений сексом не занимаюсь.
— А нет Все-таки разные. — вздыхает с сожалением. — Не хочешь, значит?
Я не очень гостеприимно поглядываю на часы.
— Вы лучше еще заходите по-соседски! Чай пить Я всегда рада.
— А хотя бы потрогать
— Давид Андреевич, — демонстративно поднимаюсь и указываю на дверь. — У меня консультация. Идите к себе.
Он нехотя поднимается, поправляет ремень и смотрит на дымящийся чай.
— Допьете у себя. Кружку я потом заберу
Глава 13. Давид
Распечатав с утра глаза, первое, на что падает взгляд — пепельница с превратившейся в горстку пепла сигаретой и стакан с не тронутым эксклюзивным виски.
Даже не пригубил, твою мать.
Вырубился как сука.
Старость — гадость.
— Допустим — поднимаюсь с небольшой тахты, на которой вчера закемарил и потираю трехдневную щетину.
В рот будто муравьи нассали.
Скинув помятые брюки, с кряком опускаюсь на пол и отжимаюсь до тех пор, пока не подведет сбитая куревом дыхалка. Для разгона крови, так сказать — положено.
Потом, проигнорировав бритву, прусь в душ и сразу в шкаф — за чистыми трусами, новой сорочкой и костюмом из химчистки.
Спустя полчаса закидываю в себя кофе уже новенький-готовенький.
Первым делом еду к Жанне.
На вещевом рынке народу — тьма тьмущая. Продираюсь сквозь толпу, с опаской посматривая на крупных теток и усатых мужиков, не дай бог — не заразили бы. Долбанутые какие-то. Чтоб я в четверг с утра за шмотьем китайским пришагал? Да с хера ли?
— Давид. Ты приехал? — Жанна вскакивает из своего начальского кресла, поправляет пепельные волосы и порхает мне на встречу.
В светлом кабинете надушено так, будто мои ночные муравьи здесь тоже были.
Морщусь.
— А у тебя были сомнения?
— Нет, конечно, — лезет под пиджак.
— Я вроде за слова всегда свои отвечаю. Пиздобольством не отмечен. — подкуриваю и принимаю объятия.
Как присоска е-мое.
И ведь не обидишь? Терплю, хотя все это слюнтяйство в вертикальной плоскости осуждаю.
Хотя
Моя левая рука соскальзывает к подолу. Ничего не могу с собой поделать — чисто мужское. Люблю я задницы покрупнее да помясистее.
Жамкаю приветственно, типа рукопожатия.
— Давид, — взвизгивает, как девица. — Ну не здесь же Конечно, я знала, что ты поможешь. Мы ведь люди не чужие.
Жанна наконец-то отлипает, садится обратно и, позвякивая массивными кольцами, вытягивает из пачки тонкую сигарету.
Это тебе не соседка моя.
За курение пиздеть не будет, еще и компанию составит.
Вот клянусь — нормальная баба. Не комфорт класс, зато без выебонов и без «я не такая-жду трамвая». Все они такие и все ждут. И трамвай, и даже двухколесный, проперженный драндулет, который в их глазах первые полгода видится не меньше, чем «Феррари».
Просто хотят сказку про «долго и счастливо», а я не сказочник ни разу. Помимо супруги своей, мир покинувшей, столько в жизни случаев навидался. Нет в ней ничего вечного. Ни людей, ни чувств, ни нервов. Потому лишнего не обещаю, но сделаю все от себя зависящее, чтобы время, проведенное вместе было в кайф и с комфортом.
Ну и потом не обижу.
Поэтому и приехал.
— Ну чего там у тебя? — стряхиваю в пепельницу.
— Да какие-то непуганые в этот раз. Молодые и борзые, видно, что спортсмены. Пришли на прошлой неделе, разгром устроили. Думала отоспятся, а они снова тут как тут. Заладили: мы ваша крыша, будете нам платить тридцать процентов от выручки с рынка. Это что происходит, Давид? Мы в девяностые возвращаемся?
— Да на дурака работают. — хмурюсь. — Какие на хрен девяностые? Не выдумывай. У них от девяностых один сифилис. И тот врожденный. Черкни-ка мне цифры, я пообщаюсь Разберусь.
— Сейчас, — она подрывается к телефону и че-то так кумекает у себя в башке. Потом смотрит на меня боязливо. — Ты только осторожен будь. У них оружие — уже шепчет.
— Жанна! — я раздраженно вздыхаю, тушу окурок и поднимаюсь. — Не учи отца ебаться. Сказал же — разберусь.
— Кстати, — она откидывается на спинку стула и начинает закручивать прядь на палец. — А что это ты не звонишь? Не приезжаешь?
— Пост у меня.
— В смысле?
— Аппетит нагуливаю. Перед Пасхой — лыблюсь.
Почему — сам не знаю?
— Так Пасха же прошла Ты заезжай, Давид.
— Заеду! — киваю и прячу визитку с номером «крыши».
Реально молодежь нынче берегов не видит. Мудрость и опыт не уважают.
Жанна на этом рынке еще в начале двухтысячных банчила, может, в чем-то и дура, но девка работящая, с молодости пахала и свое место выгрызла вполне заслуженно. Да и с Администрацией района дружит.
Пока еду на обед с дочерью, набираю юным рэкетирам.
— Да! — бандит отвечает сонно.
Ну? Говорю же, бездельники.
Время — обед, он еще подушку носом трахает.
— Ты кто? — спрашиваю, открывая окно.
— В смысле? — голос становится хамоватым.
— Имя, фамилия. Ориентацию можешь не называть. И так знаю, что пидор.
— Ты че? — спрашивает ошалело. — Ты кто такой? Че те надо?
— Жанну с рынка знаешь? Больше ее не беспокой. А нет — цветов привези. В качестве извинений, да побольше.
— А ты че ее крыша?
— Мансарда. — усмехаюсь и хмурюсь, глядя на новую развязку.
Москва. Это ж надо, как все перестроили.
А я ни петь, ни свистеть. Хоть по карте не езди.
— Это наш рынок. — басит старается молодой.
— Чей это наш?
— Группировки нашей.
— Мухосранской?
— Почему? Ты че мужик? Охренел? — вопит. — Лосиноостровские мы.
— Еще хуже
— Ты за базаром следи.
— А ты потеряшкой не прикидывайся. Еще раз к Жанне сунешься, будешь по всему городу своих лосей собирать и плакать.
— Нет. Ты охренел, мужик. Давай стрелу забьем. Пообщаемся.
— Как же тяжело с вами — вздыхаю. — Ну, давай.
— Завод автомобильный старый знаешь?
