Аскеров качает головой и ржет.
— Как Эмилия? — интересуюсь.
— Отлично. Готовится к гастролям. Ты бы заехал. Встретились бы. Поговорили
— О чем? — прищуриваюсь.
— Да так — он теряется. Опускает глаза и лыбится. — Обо всем.
Потерянный Аскеров?
Улыбающийся Аскеров?
Хорошо же его любовь окаянная в рог скрутила.
Занятно.
Что там за «обо всем»?
— Заеду пообщаемся. — обещаю. — Только не вздумай ей рюкзак спереди повесить.
— Это еще почему?
— Не торопись, а то успеешь. Рано ей беременеть
— Я с тобой советоваться не собираюсь
— Охренеть — подрываюсь с места. — У тебя голова, чтобы в нее жрать?
— А у тебя, чтобы в нее курить? — он тоже злится.
Смотрим друг на друга непримиримо. Почти минуту.
Отваливаюсь на спинку стула и еще раз затягиваюсь.
— Слабая она еще. Дай ей время восстановиться.
— А я думал ты о себе печешься
— Отчасти. — пожимаю плечами. — У меня можно сказать только жизнь началась. Чувствую себя выпускником. Двадцать пять лет отдал Лубянке, а сейчас два месяца в Москве. Под подпиской. В этой жизни вообще такое было? Да и дедом быть не комильфо.
— Девчонки давать перестанут? — ржет.
— «Девчонки давать перестанут» — передразниваю. — Меня студентки не интересуют. Как на них вообще стоит? Хотя не отвечай — щас блевану. — Лучше не будем развивать эту тему, Ренат.
— Как скажешь, — он со смехом откашливается.
— Меня, друг мой, женщины интересуют.
— За сорок.
— Настоящие женщины Чтоб все при них. — обрисовываю песочные часы руками.
— Не сомневаюсь.
— И в голове что-то было. А малолетки эти в слове «хуй» три ошибки делают. — отмахиваюсь.
— Так может ты еще и женишься?
— Ни-ког-да!
Хлясь — отрезаю сигару.
— Жена у меня одна и на всю жизнь.
Марина моя умерла в родах, когда Эмилию рожала. Так самый счастливый день в году омрачился, и я стараюсь не сойти с ума каждый год. Радуюсь и тоскую одновременно.
— Прошло больше двадцати пяти лет Жизнь имеет свойство продолжаться, Давид
— А ты че папку лечишь? Сказал же — никаких жен не планирую.
— Ладно-ладно, — поднимает руки.
— Да и работы у меня — масса.
Ровно в этот момент в дверь стучат и на пороге появляется уже знакомая девица, с того самого эксперимента у меня в кабинете.
— А Мирославы сегодня нет? — испуганно спрашивает.
Ебануться ноги гнутся.
Я похож на секретаршу?
Ренат равнодушно смотрит на гостью.
— Суббота, — я ворчу и киваю в календарь на стене.
Получается секретарша. Вон уже и дату глянул. Того гляди на понедельник запись вести начнешь.
— А она не работает по субботам?
— Вряд ли
Такие женщины как Мила по субботам стрелки на мужских брюках на крахмал ставят. Да борщ с котлетами в пирожки защипывают. Видно же — баба хозяйственная, цену себе знает, мужикам понравиться не спешит.
Вон как в лифте от нас с Наилем нос свой воротила.
Перегаром ей пахнет.
Она еще нашего бывшего генерала после дня МВД не нюхала. Наиль — чмо в памперсе в сравнении с ним.
Девица не уходит.
Вымученно долго читает мою табличку на двери, словно подтверждая уровень вышесказанного интеллекта, а потом смотрит на меня жалобно.
— А если Милы нет, может вы мне поможете? — умоляюще просит.
— А волшебные слова? — взглядом уже прощаюсь с Аскеровым.
— Я вам заплачу!
Глава 5. Давид
Выпроводив перезятя и чудну?ю девицу, заканчиваю здесь.
Чашку из-под кофе убираю в шкаф. Там таких же штук пятнадцать скопилось. В наборе двадцать четыре. Как закончатся, выкину и куплю новый. Санузлов в этом здании индивидуальных нет, да еще я с грязной посудой не таскался.
Закрыв офис, прислушиваюсь к тишине. В глубине кабинета Милы пиздостраданий не слышится. Значит, сегодня и правда выходной.
Иду к лифтам.
Потом по знакомому маршруту через фойе и стоянку в кофейню.
— Заказал? — спрашиваю у Наиля и расстегиваю пуговицу на пиджаке.
Сзади подходит официантка с подносом.
— Как ты это пьешь?
— Бронекофе? — залпом выпиваю. — Спокойно
— Это ж хрень. — морщится.
Хочется ответить что-то типа «хрень в зеркале увидишь», но не клиентоориентировано это. Раньше — в бюджете — мог позволить и не такое, сейчас только завидовать самому себе и подбирать формулировки.
— Насыщает. Вместо обеда. — завязываю с этой темой. — Дела твои решил. Оплата вперед.
— А можно я Екатеринбургами оплачу?
— Чем?
— В смысле налом Пятитысячные.
— Окей. Тридцать пять штук.
— Тридцать ж было. — отсчитывает.
— Конвертация — пожав плечами, убираю пачку в карман брюк.
Сам охереваю. В "Екатеринбургах"
Скоро за говно и палки работать начну.
— Звони Быстрицкому. И говори все как есть.
— Сейчас? — бегает глазами по кофейне. — А если он не ответит? А если у него подключен джи-пи-эс и за мной сюда приедут?
— Много двигаешься не по делу. Звони давай.
— Ладно — хватает телефон.
— На громкую поставь.
— Алло, — запинающимся голосом здоровается. — Всеволод Леонидович, это Дзагоев
— Ааа — на том конце отвечают так, будто долго вспоминают.
— Решил сам набрать вам. Пообщаться. Ваши люди ко мне приезжали, но я в душе был.
Блядь.
С утятами купался.
— В общем, я звоню принести вам свои извинения и сказать, что отпускаю Юлю. Трудно, конечно, но отпускаю. Решил, все же у вас семья. Был не прав. Простите
— Ладно уже — рявкает он так, что Дзагоев округляет глаза от счастья. — Забыли. Ляпнешь кому-нибудь, что жену мою трахал — на ремни пущу.
— Нет, что вы? Кому я скажу? Спасибо и всего хорошего, — трусливо и быстро прощается.
Опустив глаза, жду.
— Как у вас это получилось?
— Стандартная подготовительная работа. Его три дня качественно трахала лучшая эскортница Москвы. — подкуриваю. Народ здесь лояльный. Да и чаевые не жму. — Звони бабе его.
— Сейчас — радостный кивает.
Доброе дело делаю. Вон как люди улыбаются.
— Юльке сам позвонишь. Скажешь, что решил отпустить ее к мужу. Обидно тебе, досадно, сопли по стене размазываешь, так что не дрочится.
— А если она истерику закатит? И отцу расскажет?
— Не станет. Про новую любовницу Быстрицкого жена в курсе и себеподобной отдавать его не станет. Закон стаи такой. Была бы там плешивая — отдала бы с инструкцией по применению. Она сама не знает, как от тебя отвязаться теперь и, чтобы ты ее отцу ничего сдуру не ляпнул. Он за блядство по головке даже родную дочь не погладит, должность не та. В общем, подарок ей своим звонком сделаешь.
