Сёмин выхватывал снаряд из верхнего ряда, не глядя, разворачивал его в тесноте и вгонял в казённик одним движением от бедра; замок брал его с металлическим щёлком, и в ту же секунду Антипов уже довёл и жал ножной спуск. Отдача. Ствол шёл назад, гильза вылетала горячая и с дымом, ударялась о брезент гильзоулавливателя и падала. В башне становилось на один вдох меньше.
— Есть!
— Осколочным по пехоте, две штуки!
Гильза на четвёртом выстреле пошла туго — экстрактор её недодёрнул, и Сёмин выбивал её ногой в рукавице, упершись спиной, и потерял на этом секунд пятнадцать, и всё это время Антипов сидел с готовым наведением и молчал, потому что кричать было бессмысленно.
Родин смотрел в прибор и не видел почти ничего.
Пыль от собственных выстрелов вставала перед капониром и не оседала. После третьего выстрела он перестал различать местность и работал по докладам Антипова и по секундомеру в голове. Один раз он высунулся на четверть головы над кромкой люка, чтобы посмотреть глазами, и увидел ровно то, что и ожидал: бурую кашу, в которой ползут тёмные пятна.
В два сорок в них попали.
Удар пришёлся по башне, вскользь, по левой скуле, и был не столько силён, сколько бессмысленно, оглушительно громок: как если бы кувалдой ударили по колоколу, внутри которого сидишь. Голова у Родина мотнулась, и он на секунду перестал слышать всё, кроме звона. Сёмин уронил снаряд. Антипов остался у прицела.
Броню не пробило. Снаружи потом нашли длинную блестящую борозду и сорванный поручень.
— Живы, — сказал Родин в ТПУ и сам не услышал своего голоса.
Первый средний загорелся на четвёртом или пятом попадании — не поймёшь, чьём. Он не взорвался: у него вдруг из-под башни, между корпусом и погоном, полез густой чёрный дым, машина ещё прошла по инерции метров тридцать, встала боком, и из люков полезли люди. Двое побежали. Третий вылез до пояса и остался.
Второй средний встал от попадания в ходовую — гусеница сошла и вытянулась за ним, как содранная кожа, — и его добивали ещё двумя, пока он не задымил.
Тяжёлые били с восьмисот пятидесяти, спокойно, по одному выстрелу за раз.
Родин не видел, как погиб танк третьего взвода. Он услышал только доклад, и доклад был короткий: горит машина Скороходова. А потом, повернув голову к левому смотровому прибору, увидел чёрный столб, стоящий над капониром, — и по тому, каким был этот столб, понял, что там боекомплект.
Вышел один. Механик-водитель. С обгоревшими руками и без бровей, он добежал до щели третьего взвода и там сел.
Трое остались.
Вторым выстрелом тяжёлый достал машину второго взвода — ту самую, с разнокалиберными катками и заваренным бортом.
Снаряд вошёл в правый борт, ближе к корме, прошил боевое отделение насквозь и вышел слева, вырвав с корнем накладку, поставленную на ремонтной базе, вместе с болтами. Двигатель уцелел. Пожара не было. Из машины вышли трое из четырёх.
Гурьев остался на своём месте.
К половине четвёртого немец отошёл.
Он отошёл, как отходят люди, работающие по расчёту: попятился за гребень, оставив на поле два горящих средних, увёл остальных за складку и оттуда начал работать по отметке артиллерией. Пехота его залегла и потом отползла.
Кирпичную трубу зерносушилки свалили в четыре ноль пять, четвёртым снарядом.
Родин это видел. Она не рухнула сразу: сначала из неё вышибло середину, и верхняя часть постояла секунду, потом просела и пошла вниз, разваливаясь в воздухе на отдельные кирпичи, и в оседающей пыли долго ещё что-то сыпалось.
Ни один из ориентиров, вынесенных им утром, при этом не пострадал, потому что все они были ниже человеческого роста.
Это была единственная вещь за весь день, которую он сделал правильно.
Обожжённого механика с горевшей машины звали Стрельцов.
Его привели к машине Родина, потому что фельдшера в роте не было, а санитарный взвод стоял в трёх километрах. Он шёл сам. Руки он держал перед собой ладонями вверх, чуть на весу, и на них уже вздувалось; бровей и ресниц не было, лоб был красный, волосы спереди свернулись в мелкие шарики.
Он был совершенно спокоен и всё пытался доложить.
— Товарищ капитан, машина… машина не подлежит. Там боекомплект пошёл. Я люк открыл, а они… они уже…
— Молчи.
— Я Тюлина за плечо взял, а он…
— Молчи, — сказал Родин. — Сядь.
Его посадили в тень, влили воды, замотали руки бинтом поверх какой-то мази, которую нашёл Пилипенко, и отправили в тыл с первой же порожней подводой.
Он всё оглядывался.
Гладышев после боя ходил по своему взводу и разговаривал с людьми — быстро, много, не по делу. Родин понаблюдал за ним минуту и понял, что человека надо занять.
— Лейтенант. Возьмите двоих, обойдите поле перед фронтом до боярышника, промерьте шагами дистанции до всех четырёх ориентиров и до горелых машин. Данные мне через час.
— Есть.
Гладышев ушёл и вернулся через сорок минут, с промеренными дистанциями и уже другим лицом.
Ели в пятом часу. Кухня пришла вовремя, и это было хорошо, но никто не ел.
То есть ели все, механически, вычерпывая котелки, но вкуса не чувствовал никто, и разговоров за едой не было. Потом кто-то из молодых в третьем взводе засмеялся — громко, ни с того ни с сего, — и смеялся долго, и его не останавливали, потому что это лучше, чем наоборот.
***
Счёт подвели к семи вечера.
Рота сожгла два средних танка и один подбила — тот встал и не горел, и ночью его немцы, скорее всего, вытащат. Ещё на её счёт можно было записать половину самоходки, которую одновременно с ними били артиллеристы истребительного полка, и Родин от этой половины отказался.
Своих: одна машина сгорела, трое погибших, один обожжённый. Одна машина повреждена — сквозное, боевое отделение, один погибший; ходовая и двигатель целы, машина ремонтопригодна. Израсходовано сто девять снарядов, из них семьдесят четыре бронебойных.
В роте осталось девять машин, из них восемь на ходу.
Он сидел на дне капонира, на снарядном ящике, и писал этот счёт в клеёнчатую тетрадь при фонаре, накрытом пилоткой, и рука была нормальная. Дрожать она начала часа через полтора, уже в темноте, когда всё кончилось и делать стало нечего.
Погибших звали Скороходов, Тюлин, Мамедов и Гурьев.
Он записал их в другую тетрадь, тонкую, ту, что лежала в нагрудном кармане. Каждому по одной строчке, как повелось.
Про Гурьева он написал: «Гурьев, заряжающий, из выздоравливающих. Сорок два года. Сказал про шов: сваривал хорошо, ровно».
Хоронили в девятом часу, когда стало смеркаться.
Могилу отрыли у обвалившегося фундамента сушилки, с восточной стороны, в песчаном грунте, который брался легко, — два метра на два и в глубину полтора. Тюлина и Мамедова достать из сгоревшей машины не смогли: там было то, что оставляет боекомплект, и то, что оставляет пожар. Положили Скороходова, найденного в двадцати шагах от машины, и Гурьева, вынутого из повреждённой.
Гурьева выносили втроём, на плащ-палатке.
Родин стоял и смотрел, как засыпают. Речи никакой не было. Пилипенко записал в свою книжку, что и кому переслать; у Гурьева оказалась жена в Кинешме и взрослая дочь, и было ещё что-то, чего Родин не разобрал. Сделали столбик из обломка доски, химическим карандашом написали фамилии, инициалы и число.
Гладышев спросил, надо ли давать залп.
— Не надо, — сказал Родин. — Мы себя обозначим, и завтра сюда положат.
Он подумал и добавил уже другим тоном:
— Они бы и сами не велели.
Вытаскивали повреждённую машину ночью.
Тягача не дали — тягачи были нужнее в другом месте, — и вытаскивали своими, на буксире, двумя тросами, потому что один трос порвался сразу: капонир осел, и машина села кормой. Работали в темноте, без света, ощупью, с матом сквозь зубы, и провозились три с половиной часа.
Родин лазил туда сам, внутрь, до того как её вытащили.
Он не собирался. Он просто полез посмотреть, что с укладкой, и полез первым, потому что посылать туда кого-то из молодых после того, что там было, ему не хотелось.
Внутри стоял запах.
Он не описывается и не забывается, и всякий, кто хоть раз в него влезал, узнаёт его потом всю жизнь. Родин посветил фонарём. Снаряд прошёл через боевое отделение по диагонали и на выходе вырвал накладку; в правом борту было ровное входное отверстие с чуть завёрнутыми внутрь краями, в левом — рваная дыра размером с голову, и через неё виднелась ночь.
Место заряжающего было чистое. Оно оставалось чистым даже теперь — то есть чистым оно было там, где не было того, что там было; протёртые кем-то полосы на полу боевого отделения ещё различались под фонарём, слева, у самой укладки.
Он вылез, отдышался и не сказал ничего.
Утром, когда машину уже оттащили в тыл, к ремонтникам, он подошёл к ней последний раз.
Накладки не было — её вырвало вместе с болтами и унесло вместе со снарядом. Но кусок борта вокруг сохранился, и на нём, у самого края рваной дыры, Родин разглядел то, что искал.
Царапин было четыре.
Четвёртая была свежая — светлая, не успевшая потемнеть, процарапанная уже после боя, ночью, кем-то, кто пришёл к вытащенной машине в темноте, нашёл нужное место на ощупь и провёл гвоздём.
Он так и не узнал кто.
***
Ночь на шестое прошла в работе.
Подвезли боекомплект — восемьдесят снарядов на машину, больше не было, — и грузили его вручную, цепочкой, от машины к машине, до трёх часов. Пилипенко откуда-то достал два бидона молока, и это было настолько неуместно и настолько кстати, что молоко выпили всё, до капли, и никто не спросил, откуда.
Ковальчук с Ситниковым перебирали фрикционы на четвёртой машине первого взвода — она к вечеру стала вести влево.
Кузов, вытиравший руки по пальцу отдельно, сказал Родину одну фразу, когда они стояли и курили у аппарели, — не в упрёк, просто как человек, знающий счёт:
— Восемьсот пятьдесят Антипов дал.
— Дал, — сказал Родин.
— Ну.
Больше он ничего не сказал, и Родин был ему за это благодарен.
Правило он ввёл в ту же ночь, до того как лёг.
Собрал взводных у аппарели, при фонаре, и сказал коротко: дистанцию по тяжёлым машинам противника определяет наводчик по шкале, и только по шкале. Никаких «на глаз», никаких «мне отсюда виднее», в том числе если это говорит командир роты. Наводчик докладывает цифру, командир машины её принимает. Спорить с цифрой запрещено.
— А если наводчик ошибётся? — спросил Ерохин.
— Тогда мы ошибёмся один раз и по прибору. А не двенадцать раз и по моему глазу.
Гладышев смотрел в землю. Ерохин что-то записал в книжечку. Кузов не сказал ничего и, кажется, счёл это правильным.
Родин отпустил их и остался стоять с фонарём в руке, чувствуя, как отпускает затылок.
Ковальчук подошёл позже, уже за полночь, когда с фрикционами закончили.
— Товарищ капитан. Про тяжёлого.
— Ну.
— Он с восьмисот бьёт наверняка. Значит, нам к нему ближе трёхсот подходить нельзя, потому что на трёхстах он всё равно первым выстрелит, а с борта мы его возьмём и с двухсот. — Ковальчук вытер руки. — Значит, надо, чтобы он ехал, а мы стояли. Стоять он нам не даст, если увидит.
— Не даст.
— Ну вот, — сказал Ковальчук. — Значит, надо, чтобы не увидел.
Он ушёл спать под машину, а Родин ещё постоял. В этих трёх фразах помещалась вся тактика на ближайший месяц, и обе стороны её понимали одинаково, и вопрос был только в том, чья земля и кто на ней сидит первым.
***
Он не спал.
Он лежал на брезенте у капонира, смотрел на звёзды, которых из-за дыма и пыли было видно немного, и разбирал свою ошибку по частям, как разбирают отказавший узел, — потому что иначе с ней ничего нельзя было сделать.
Ошибка была не в глазомере. Глазомер у него был хороший. Ошибка была в том, что глазомер этот полтора года настраивался на одну-единственную мерку, и мерка эта была тридцатьчетвёрка: её ширина, её высота, её силуэт на всех дистанциях от ста метров до полутора километров. Всё, что он видел в поле, он бессознательно сравнивал с ней. И когда в поле появилась вещь, которая шире почти на метр и выше почти на полметра, глаз честно доложил: она близко.
Он же сам построил её из фанеры. Он сам ходил вокруг неё шагами. Он сам говорил Гладышеву про двадцать секунд, подаренных одним выстрелом.
И всё равно назвал вслух пятьсот пятьдесят, и рота эту цифру услышала.
Он не знал наверняка, ударил бы третий взвод раньше времени, если бы услышал восемьсот пятьдесят. Может, ударил бы всё равно: у молодых нервы работают вперёд головы. Проверить это было нельзя, и в этом состояла главная мерзость: цену он заплатил, а урок получил недоказанный.
Под утро он всё-таки заснул, минут на сорок, и проснулся оттого, что стало тихо.
