Всё, что было приказано, он выполнил. Рота сидела в капонирах, двигатели не работали, ни одна машина не сделала ни одного выстрела. Впереди, в двенадцати километрах, на пехоту Бурмистрова и на соседей шло то, что копилось два месяца по ночам за шестью километрами темноты. Отсюда этого не было видно.
Сидеть и слушать оказалось тяжелее всего, что он делал за полтора года.
В семь ноль восемь рация ожила его позывным.
— «Ольха», я «Сосна». Ответьте.
Голос был Тишкова, и голос этот был совершенно ровный.
— «Сосна», я «Ольха», слышу вас.
— Заводите. Выходите на второй рубеж, к отметке двести три, и там встанете. Пойдёте в готовности к развёртыванию влево. Идти скрытно, по балке, по маршруту два. Как поняли?
Родин повторил приказ дословно.
— Ольха. — Тишков помолчал полсекунды. — На маршруте вас будут видеть. Не спешите.
Связь кончилась.
Родин снял шлемофон, вытер лоб рукавом — рукав был мокрый насквозь — и надел обратно.
Он переключился на роту.
— Всем. Я «Ольха». Заводить. Выход по аппарелям в порядке: третий взвод, второй, первый. Дистанция сто, идём по маршруту два. Не растягиваться, в пыли держаться по звуку. На маршруте нас видят — не спешить. Кузов, ты замыкающий, смотришь за отставшими. Гладышев, головным идёшь ты, ориентир — отметка двести три, доклад через каждые пятьсот метров. Как поняли?
Взводные ответили по очереди, коротко, все трое.
Голос Гладышева был спокойный. Родин отметил это и порадовался за него отдельно, и тут же отогнал эту мысль, потому что радоваться было рано.
— Ковальчук. Заводи.
Стартёр взял сразу. Двигатель под ними провернулся, схватил и пошёл ровно, и вслед за ним по всей балке, один за другим, стали заводиться остальные, и балка, два месяца молчавшая, наполнилась низким слитным гулом, от которого посыпалась сухая земля с брустверов.
Сёмин перекрестился — быстро, коротко, не глядя ни на кого.
Выход из капонира по аппарели задним ходом — движение, которое рота отрабатывала ночами весь май и половину июня и которое ни разу не сделала при свете дня, под огнём и на глазах у противника.
Сделали за одиннадцать минут всей ротой. Хуже норматива на три, лучше, чем Родин ожидал.
Машины выходили одна за другой, разворачивались на дне балки и втягивались в маршрут номер два — длинную промоину, идущую на северо-восток, к отметке двести три, — и над колонной сразу поднялась чёрная пыль, и ничего с этой пылью нельзя было поделать.
Родин стоял в люке по грудь и смотрел вперёд.
Слева, за гребнем, под желтоватым небом горели несжатые хлеба — широкой полосой, с медленным низким дымом, ложащимся по земле. Впереди, в трёх километрах, лежала отметка двести три, и на ней уже что-то происходило: оттуда доносился частый, сухой, работающий звук противотанковых пушек.
Он считал про себя секунды до выхода из промоины и чувствовал, что в голове у него пусто и очень ясно.
Конец пятой главы.
Глава 6
Маршрут номер два оказался длиннее, чем на карте.
На ней это была промоина в три километра, идущая на северо-восток от балки к отметке двести три, и по ней рота ходила ночами шесть раз. Днём она стала другой. Ночью главным была темнота, а днём — пыль: чернозёмная пыль, поднятая головной машиной, вставала стеной и не оседала, потому что ветер шёл вдоль фронта, и вторая машина шла уже вслепую, а третья вслепую и в чужом выхлопе.
Ковальчук вёл по звуку. Он держался в двадцати метрах позади Гладышева, слушая его двигатель, и Родин, стоя в люке, видел перед собой только рыжую муть и в ней иногда чёрный угол кормы.
На выходе из промоины стояла батарея.
Точнее, стояло то, что от неё осталось: три семидесятишестимиллиметровые пушки на позициях, из них одна с разбитым щитом и опрокинутая, воронки в шахматном порядке — легли метко, значит, кто-то корректировал, и повозки. Люди, оставшиеся при орудиях, работали не поднимая головы. Двое таскали ящики. Один сидел на станине и держал руку.
Между позициями лежали трое накрытых.
Родин посмотрел на них сверху, из люка, и отвернулся, и через несколько секунд поймал себя на том, что считает: трое здесь, значит, при батарее было человек шестьдесят, значит…
Он оборвал эту мысль.
Отметку двести три было видно издалека по кирпичной трубе.
Труба стояла на самой высоте — квадратная, старой кладки, метров двенадцати, от колхозной зерносушилки, сгоревшей ещё в сорок первом. Сушилки не было, стен не было, был обвалившийся фундамент и в нём труба, целая, ровная, с рыжими подтёками по кирпичу.
На эту трубу здесь ориентировались все.
Это Родин понял в первые же пять минут, потому что на трубу ориентировался и он сам, ведя роту, и на неё же ориентировались артиллеристы истребительного полка, стоявшего левее. Судя по воронкам вокруг фундамента, на неё превосходно ориентировался и немец. Воронок было много, и часть их была свежая — сегодняшняя.
— Товарищ капитан, — сказал Антипов, когда они встали и заглушили. — А трубу-то не свалят?
— Свалят.
— А ориентир?
— Ориентир у нас будет другой.
Он вылез и полчаса ходил по рубежу, отмеряя шагами и глядя в бинокль новые ориентиры, которые вскоре, принёс роте. Все низкие, неприметные и ни один не выше человеческого роста: угол старого фундамента, одинокий куст боярышника на скате, разрыв в лесополосе, воронка от тяжёлого с белым выбросом мела на бруствере. Трубу он в схему не поставил вообще.
Рубеж был готовый.
Его отрыли ещё в мае — те же руки, что резали противотанковый ров перед балкой, бабы и подростки из окрестных деревень: два ряда капониров с аппарелями, щели, ходы, ниши. Земля здесь была легче, с песком, и стенки капониров держались хуже, чем в балке, а к июлю осыпались, и первое, что рота сделала, заняв рубеж, — стала подправлять их лопатами, потому что ничем другим этого сделать было нельзя.
Родин расставил взводы за час.
Первый — правее трубы, фронтом на запад, с сектором на широкую ложбину, по которой только и могла пойти техника. Второй — уступом назад и левее, с задачей брать во фланг всякого, кто в эту ложбину влезет. Третий — на левом фланге, в стыке с истребительным полком, у которого там стояли на прямой наводке шесть орудий, и командир полка, майор с обожжённым лицом, пришёл сам, посмотрел, где встают танки, и остался доволен.
— Только вы уж по нашим не попадите, — сказал он.
— Ваши где?
Майор показал.
— И вот что, капитан. Мы стоим до конца. Мы не отойдём, потому что нам не на чем. Так что если что — вы уж не оставайтесь тут из вежливости.
Он ушёл, и Родин посмотрел ему вслед и подумал, что за один сегодняшний день ему уже второй человек говорит одно и то же разными словами.
***
До полудня работали.
Капониры подправляли лопатами — осыпавшиеся стенки, обвалившиеся аппарели, — и делали это торопливо и грубо, потому что времени было мало, а песчаный грунт всё равно поплывёт снова. Сети растягивали заново; те, что привезли с собой, были вплетены полынью под цвет балки, а здесь трава стояла другая, серее, и Пилипенко гонял двоих резать местную.
Внутри машин к одиннадцати часам стало нечем дышать.
Тридцатьчетвёрка в июле, под солнцем, с закрытыми люками — это железный ящик, в котором температура доходит до такого, что нельзя браться голой рукой за замок. Родин запретил сидеть в машинах днём и разрешил лежать под ними, в тени, оставляя в каждой по одному наблюдателю с открытым люком и сменяя его каждые полчаса.
Ковальчук продул фильтры сразу, как встали, не спрашивая. Пыли на маршруте номер два было столько, что сетки вышли не серые, а чёрные, и он выбивал их о каток, отвернувшись, и всё равно потом полчаса откашливался.
Боекомплект переложили. После вчерашнего погрузочного аврала часть снарядов лежала в машинах кое-как, и Сёмин обошёл роту второй раз, ругаясь тихо и содержательно, и заставил всех переуложить по своей системе.
У Пилипенко в этот день пропала фуражка. Он искал её полтора часа, обошёл всю отметку, расспросил четырнадцать человек и нашёл в конце концов на башне третьей машины, куда положил сам. Об этом потом вспоминали ещё дней десять.
С двенадцати часов через рубеж пошли отходящие.
Их было немного, и шли они не толпой, а мелкими группами, по три-четыре человека, и по тому, как они двигались, было понятно, что это не бегство, а то, что называется отходом на новый рубеж: с оружием, с ранеными и огрызаясь. Пехота. Чужая, не бурмистровская, из соседнего полка, но из тех же траншей.
Родин остановил одного, старшего сержанта с расквашенным лицом и с двумя автоматами через плечо.
— Первый батальон соседа справа, капитан Бурмистров. Знаешь?
Сержант посмотрел на него мутно, соображая.
— Справа? Справа с утра ничего нет, товарищ капитан.
— Как, нет?
— Так, — сказал сержант. — Я оттуда шёл. Там сплошная перепашка. Может, и есть кто, я не смотрел.
Он поправил автоматы и пошёл дальше.
Родин стоял и смотрел ему вслед и думал про куст шиповника над щелью наблюдения, который не велели рубить, и про то, что «может, и есть кто» — это не ответ, а отсутствие ответа, и что таких отсутствий за войну накапливается больше, чем ответов.
Он не узнал о Бурмистрове ни в этот день, ни в следующий.
До двух часов дня они смотрели.
Бой шёл впереди и левее, в пяти-шести километрах, и с отметки двести три он был виден целиком — так, как никогда не бывает виден бой изнутри. Над всей западной половиной горизонта стояла пыль вперемешку с дымом, и в этой мути угадывалось движение. Иногда мутный слой разрывался, и тогда на несколько секунд открывался кусок поля с чёрными точками на нём, и точки ползли.
Самолёты шли волнами.
Они шли группами по двадцать-тридцать, с интервалом минут в двадцать, и разгружались над передним краем, и оттуда поднимались тяжёлые кусты, стоявшие потом по минуте. Наши истребители появлялись, ввязывались и уходили; один раз над самой отметкой прошёл в дыму горящий самолёт — низко, тянущий чёрный хвост, — и упал за лесополосой.
Никто не разобрал, чей он был.
Антипов считал.
Он считал вслух, сидя на башне, и цифры его звучали ровно, как сводка погоды: восемнадцать пришло, шестнадцать ушло; двадцать четыре пришло, двадцать три ушло. Он делал это не из азарта. Родин давно понял, что счёт для Антипова — то же самое, что для другого молитва: способ занять ту часть головы, которая иначе занялась бы страхом.
***
В час дня рация принесла первые новости.
Немец наносил главный удар не по ним. Он шёл левее, широким клином, на Ольховатку и на станцию, и там его встречала вся глубина обороны: минные поля, противотанковые районы, зенитки на прямой наводке, вкопанные танки. За четыре часа он продвинулся на три километра и вгрызался дальше.
На их полосе к этому времени сидели тихо. Немец здесь только нажимал, чтобы сковать.
В два двадцать нажимать перестали и пошли.
Сначала это выглядело как усиление артиллерийского огня — обычная работа по площадям, десять минут, по переднему краю и в глубину. Потом огонь пополз назад, и почти сразу с наблюдательного пункта истребительного полка передали, что от лесополосы движется техника, до двух десятков единиц, с пехотой на броне и за бронёй.
Родин влез в башню и сел за прибор.
Пыль мешала. Марево мешало. Мешало и то, что смотреть приходилось против солнца, ушедшего уже к западу. Первые минуты он видел только шевеление у дальней кромки, потом различил тёмные пятна, потом пятна стали силуэтами.
Средние. Он узнал их сразу: коробчатые, с длинным стволом, и по бортам — экраны, тонкие противокумулятивные щиты, из-за которых машина кажется шире и больше, чем она есть.
За ними шли два других.
Он взял их в бинокль и минуту рассматривал.
Они были широкие и угловатые. Корпус ровный, без наклонов, борта отвесные. Башня большая, посаженная почти на середину. Ствол длинный, с тяжёлым набалдашником дульного тормоза, и этот ствол смотрел прямо, никуда не поворачиваясь, и оттого казался ещё длиннее.
Плетень и фанера. Труба от молочарни и жестянка от кровельного железа.
Оказалось — вот оно как выглядит на самом деле.
— Товарищ капитан, — сказал Антипов. Голос у него был обыкновенный. — Два тяжёлых.
— Вижу. Дальность?
Антипов приник к прицелу и стал брать по базе.
— Восемьсот… нет. Восемьсот пятьдесят.
Родин посмотрел ещё раз и не согласился.
Он смотрел в бинокль и видел машину, которая занимала в поле зрения много места, — заметно больше, чем занимала бы на этой дистанции тридцатьчетвёрка. Глаз у него был поставлен на тридцатьчетвёрку. Полтора года он мерил ею всё, что видел, и полтора года ошибался редко.
