На выходе из промоины стояла батарея.
Точнее, стояло то, что от неё осталось: три семидесятишестимиллиметровые пушки на позициях, из них одна с разбитым щитом и опрокинутая, воронки в шахматном порядке — легли метко, значит, кто-то корректировал, и повозки. Люди, оставшиеся при орудиях, работали не поднимая головы. Двое таскали ящики. Один сидел на станине и держал руку.
Между позициями лежали трое накрытых.
Родин посмотрел на них сверху, из люка, и отвернулся, и через несколько секунд поймал себя на том, что считает: трое здесь, значит, при батарее было человек шестьдесят, значит…
Он оборвал эту мысль.
Отметку двести три было видно издалека по кирпичной трубе.
Труба стояла на самой высоте — квадратная, старой кладки, метров двенадцати, от колхозной зерносушилки, сгоревшей ещё в сорок первом. Сушилки не было, стен не было, был обвалившийся фундамент и в нём труба, целая, ровная, с рыжими подтёками по кирпичу.
На эту трубу здесь ориентировались все.
Это Родин понял в первые же пять минут, потому что на трубу ориентировался и он сам, ведя роту, и на неё же ориентировались артиллеристы истребительного полка, стоявшего левее. Судя по воронкам вокруг фундамента, на неё превосходно ориентировался и немец. Воронок было много, и часть их была свежая — сегодняшняя.
— Товарищ капитан, — сказал Антипов, когда они встали и заглушили. — А трубу-то не свалят?
— Свалят.
— А ориентир?
— Ориентир у нас будет другой.
Он вылез и полчаса ходил по рубежу, отмеряя шагами и глядя в бинокль новые ориентиры, которые вскоре, принёс роте. Все низкие, неприметные и ни один не выше человеческого роста: угол старого фундамента, одинокий куст боярышника на скате, разрыв в лесополосе, воронка от тяжёлого с белым выбросом мела на бруствере. Трубу он в схему не поставил вообще.
Рубеж был готовый.
Его отрыли ещё в мае — те же руки, что резали противотанковый ров перед балкой, бабы и подростки из окрестных деревень: два ряда капониров с аппарелями, щели, ходы, ниши. Земля здесь была легче, с песком, и стенки капониров держались хуже, чем в балке, а к июлю осыпались, и первое, что рота сделала, заняв рубеж, — стала подправлять их лопатами, потому что ничем другим этого сделать было нельзя.
Родин расставил взводы за час.
Первый — правее трубы, фронтом на запад, с сектором на широкую ложбину, по которой только и могла пойти техника. Второй — уступом назад и левее, с задачей брать во фланг всякого, кто в эту ложбину влезет. Третий — на левом фланге, в стыке с истребительным полком, у которого там стояли на прямой наводке шесть орудий, и командир полка, майор с обожжённым лицом, пришёл сам, посмотрел, где встают танки, и остался доволен.
— Только вы уж по нашим не попадите, — сказал он.
— Ваши где?
Майор показал.
— И вот что, капитан. Мы стоим до конца. Мы не отойдём, потому что нам не на чем. Так что если что — вы уж не оставайтесь тут из вежливости.
Он ушёл, и Родин посмотрел ему вслед и подумал, что за один сегодняшний день ему уже второй человек говорит одно и то же разными словами.
***
До полудня работали.
Капониры подправляли лопатами — осыпавшиеся стенки, обвалившиеся аппарели, — и делали это торопливо и грубо, потому что времени было мало, а песчаный грунт всё равно поплывёт снова. Сети растягивали заново; те, что привезли с собой, были вплетены полынью под цвет балки, а здесь трава стояла другая, серее, и Пилипенко гонял двоих резать местную.
Внутри машин к одиннадцати часам стало нечем дышать.
Тридцатьчетвёрка в июле, под солнцем, с закрытыми люками — это железный ящик, в котором температура доходит до такого, что нельзя браться голой рукой за замок. Родин запретил сидеть в машинах днём и разрешил лежать под ними, в тени, оставляя в каждой по одному наблюдателю с открытым люком и сменяя его каждые полчаса.
Ковальчук продул фильтры сразу, как встали, не спрашивая. Пыли на маршруте номер два было столько, что сетки вышли не серые, а чёрные, и он выбивал их о каток, отвернувшись, и всё равно потом полчаса откашливался.
Боекомплект переложили. После вчерашнего погрузочного аврала часть снарядов лежала в машинах кое-как, и Сёмин обошёл роту второй раз, ругаясь тихо и содержательно, и заставил всех переуложить по своей системе.
У Пилипенко в этот день пропала фуражка. Он искал её полтора часа, обошёл всю отметку, расспросил четырнадцать человек и нашёл в конце концов на башне третьей машины, куда положил сам. Об этом потом вспоминали ещё дней десять.
С двенадцати часов через рубеж пошли отходящие.
Их было немного, и шли они не толпой, а мелкими группами, по три-четыре человека, и по тому, как они двигались, было понятно, что это не бегство, а то, что называется отходом на новый рубеж: с оружием, с ранеными и огрызаясь. Пехота. Чужая, не бурмистровская, из соседнего полка, но из тех же траншей.
Родин остановил одного, старшего сержанта с расквашенным лицом и с двумя автоматами через плечо.
— Первый батальон соседа справа, капитан Бурмистров. Знаешь?
Сержант посмотрел на него мутно, соображая.
— Справа? Справа с утра ничего нет, товарищ капитан.
— Как, нет?
— Так, — сказал сержант. — Я оттуда шёл. Там сплошная перепашка. Может, и есть кто, я не смотрел.
Он поправил автоматы и пошёл дальше.
Родин стоял и смотрел ему вслед и думал про куст шиповника над щелью наблюдения, который не велели рубить, и про то, что «может, и есть кто» — это не ответ, а отсутствие ответа, и что таких отсутствий за войну накапливается больше, чем ответов.
Он не узнал о Бурмистрове ни в этот день, ни в следующий.
До двух часов дня они смотрели.
Бой шёл впереди и левее, в пяти-шести километрах, и с отметки двести три он был виден целиком — так, как никогда не бывает виден бой изнутри. Над всей западной половиной горизонта стояла пыль вперемешку с дымом, и в этой мути угадывалось движение. Иногда мутный слой разрывался, и тогда на несколько секунд открывался кусок поля с чёрными точками на нём, и точки ползли.
Самолёты шли волнами.
Они шли группами по двадцать-тридцать, с интервалом минут в двадцать, и разгружались над передним краем, и оттуда поднимались тяжёлые кусты, стоявшие потом по минуте. Наши истребители появлялись, ввязывались и уходили; один раз над самой отметкой прошёл в дыму горящий самолёт — низко, тянущий чёрный хвост, — и упал за лесополосой.
Никто не разобрал, чей он был.
Антипов считал.
Он считал вслух, сидя на башне, и цифры его звучали ровно, как сводка погоды: восемнадцать пришло, шестнадцать ушло; двадцать четыре пришло, двадцать три ушло. Он делал это не из азарта. Родин давно понял, что счёт для Антипова — то же самое, что для другого молитва: способ занять ту часть головы, которая иначе занялась бы страхом.
***
В час дня рация принесла первые новости.
Немец наносил главный удар не по ним. Он шёл левее, широким клином, на Ольховатку и на станцию, и там его встречала вся глубина обороны: минные поля, противотанковые районы, зенитки на прямой наводке, вкопанные танки. За четыре часа он продвинулся на три километра и вгрызался дальше.
На их полосе к этому времени сидели тихо. Немец здесь только нажимал, чтобы сковать.
В два двадцать нажимать перестали и пошли.
Сначала это выглядело как усиление артиллерийского огня — обычная работа по площадям, десять минут, по переднему краю и в глубину. Потом огонь пополз назад, и почти сразу с наблюдательного пункта истребительного полка передали, что от лесополосы движется техника, до двух десятков единиц, с пехотой на броне и за бронёй.
Родин влез в башню и сел за прибор.
Пыль мешала. Марево мешало. Мешало и то, что смотреть приходилось против солнца, ушедшего уже к западу. Первые минуты он видел только шевеление у дальней кромки, потом различил тёмные пятна, потом пятна стали силуэтами.
Средние. Он узнал их сразу: коробчатые, с длинным стволом, и по бортам — экраны, тонкие противокумулятивные щиты, из-за которых машина кажется шире и больше, чем она есть.
За ними шли два других.
Он взял их в бинокль и минуту рассматривал.
Они были широкие и угловатые. Корпус ровный, без наклонов, борта отвесные. Башня большая, посаженная почти на середину. Ствол длинный, с тяжёлым набалдашником дульного тормоза, и этот ствол смотрел прямо, никуда не поворачиваясь, и оттого казался ещё длиннее.
Плетень и фанера. Труба от молочарни и жестянка от кровельного железа.
Оказалось — вот оно как выглядит на самом деле.
— Товарищ капитан, — сказал Антипов. Голос у него был обыкновенный. — Два тяжёлых.
— Вижу. Дальность?
Антипов приник к прицелу и стал брать по базе.
— Восемьсот… нет. Восемьсот пятьдесят.
Родин посмотрел ещё раз и не согласился.
Он смотрел в бинокль и видел машину, которая занимала в поле зрения много места, — заметно больше, чем занимала бы на этой дистанции тридцатьчетвёрка. Глаз у него был поставлен на тридцатьчетвёрку. Полтора года он мерил ею всё, что видел, и полтора года ошибался редко.
— Ближе, — сказал он. — Пятьсот пятьдесят, шестьсот.
— Восемьсот пятьдесят, — повторил Антипов.
Родин ещё раз навёл бинокль, и в этот момент передний средний прошёл мимо куста боярышника — того самого, что стоял в ста семидесяти метрах перед первым взводом и был занесён в схему четвёртым ориентиром.
Куст был маленький. Танк рядом с кустом был большой.
Всё сходилось.
— Пятьсот пятьдесят, — сказал Родин. — Первому и второму взводу: подпустить средних до четырёхсот, бить в борт по команде. Тяжёлых не трогать. Третьему — молчать, вы их не достанете.
Он назвал дистанцию вслух, и её услышала вся рота, и она легла в головы двенадцати наводчиков как исходная.
Потом он сказал:
— Огонь по моей команде. Не раньше.
И стал ждать.
Он ждал, глядя в прибор, и колонна шла, и через полторы минуты он начал понимать, что она идёт слишком долго.
На пятистах пятидесяти при их скорости до четырёхсот должно было остаться секунд двадцать пять. Прошло сорок. Прошло пятьдесят. Силуэты в прицеле подросли, но подросли не настолько, насколько должны были подрасти при сближении на полтораста метров.
Он оторвался от прибора, взял бинокль и посмотрел на куст боярышника.
Передний средний был уже за кустом, а тяжёлые — ещё далеко перед ним.
Тогда он понял.
Куст стоял в ста семидесяти метрах. Мимо него прошли средние. А тяжёлые, которые он мерил тем же глазом и той же меркой, шли своим порядком, метрах в трёхстах позади средних, и, значит, находились сейчас там, куда их с самого начала поставил Антипов.
Восемьсот пятьдесят. Он ошибся на триста метров. Он ошибся на треть.
На это ушла ещё секунда — и в эту секунду выстрелили.
Выстрелил не он.
Слева, у третьего взвода, у стыка с истребителями, ударила одна тридцатьчетвёрка, и почти сразу за ней вторая. Родин увидел трассу — короткую, плоскую, уходящую вдаль, — и увидел, как у переднего тяжёлого на лобовом листе вспыхнула и погасла яркая точка.
Рикошет.
— Прекратить огонь! — сказал он в микрофон, и голос вышел чужой. — Третий, прекратить!
Поздно.
Дальше всё пошло очень быстро, и Родин потом восстанавливал это по кускам.
Тяжёлый встал. Он встал сразу, как останавливается человек, услышавший своё имя, и башня его пошла влево — ровно, без рывков, с той спокойной скоростью, за которой чувствуется хороший привод. Второй тяжёлый принял правее и тоже встал. Средние продолжали идти и начали расходиться веером.
Первый выстрел тяжёлого Родин увидел глазами: длинную вспышку у дульного тормоза и мгновенно за ней — вспышку на левом фланге, у третьего взвода.
— Огонь! — крикнул он. — По средним, в борт, огонь!
Рота ударила.
В башне стало сразу тесно от звука. Антипов работал молча, только выдыхал перед каждым спуском; Сёмин ловил пустую гильзу рукавицей и швырял её в брезентовый мешок, и в мешке уже нечем стало дышать, потому что вентилятор с этим не справлялся никогда. Пороховой газ шёл в лицо, глаза резало, и всё, что Родин видел в прибор, он видел сквозь тонкую бурую муть.
Работали так, как отрабатывали всю весну.
— Бронебойным!
