Ждали с десятого.
К десятому не началось. Стали ждать с пятнадцатого — это число пришло с полевой почтой, вместе с письмами, и держалось дней пять. Потом заговорили про двадцатое. Потом кто-то в соседнем батальоне достоверно узнал, что немец вообще не пойдёт, что он ждёт нас, и что наступать будем мы, в июле, и что за этим и подтягивают технику. К концу июня в роте ходило одновременно четыре версии, и каждая опиралась на человека, который слышал от человека.
Родин на построениях не пресекал ничего. Пресекать было бесполезно, а главное — вредно: слухи держали людей в форме лучше, чем молчание. Он пресекал другое.
Двадцать третьего июня трое из пополнения ушли ночью в деревню и вернулись под утро с двумя бутылками самогона и без одной пилотки. Их привёл Пилипенко — не как старшина, а как человек, узнавший об этом первым и решивший, что пусть уж лучше он.
Родин разбирался с ними на дне балки, в семь утра, стоя.
Он не кричал. Он сказал то, что было: до передовой отсюда двенадцать километров; в деревне живут четыре бабы, старик и семеро детей; самогон гнали из семенного зерна, потому что другого нет; и что за один этот поход рота могла бы лишиться троих обученных людей, если бы на них наткнулся комендантский патруль, а деревня — недельного хлеба.
— Наряд вне очереди — на воду. Всем троим, на неделю. Бочки, лошадь, четыре километра туда, четыре обратно, два раза в день.
Один из них, самый молодой, попробовал что-то сказать про то, что все стоят и ничего не делают уже второй месяц.
— Вот и я про то, — сказал Родин. — Второй месяц. Дальше будет хуже. Ждать — это тоже работа, и её нельзя делать плохо.
Он отпустил их и потом полдня был недоволен собой, потому что фраза вышла красивая, а красивые фразы он не любил.
Ждать действительно оказалось работой, и работа эта людей изнашивала.
За вторую половину июня в роте случилось: одна драка у бочки с водой, два порезанных пальца при заточке лопат, одно отравление незрелыми абрикосами из чьего-то сада, четыре доклада о снах, которые лучше было бы не рассказывать вслух, и бесконечная, тянущаяся, тяжёлая, как июльский полдень, скука. В третьем взводе кто-то смастерил из гильзы и куска резины рогатку и всю неделю бил из неё ворон над выгоном. Ни одной не убил.
Работали при этом каждый день.
Дострелялись по секторам — ночью, чтобы вспышки не выдавали позиций днём. Вынесли и промерили новые ориентиры, теперь уже неприметные: угол колхозного поля, разрыв в лесополосе, куст, который не куст, а стог. Закопали телефонный кабель к пехоте на глубину в полметра и на всякий случай продублировали вторым, по другой трассе, — потому что первый всё равно порвут. Сапёры каждую ночь ставили мины перед передним краем; за высотой, в километре позади, встали на прямую наводку четыре восьмидесятипятимиллиметровых зенитки, и артиллеристы у них были молодые и злые, и они по три раза в сутки катали свои орудия то на основную, то на запасную, доводя время до нормы.
С Бурмистровым провели совместное занятие, дважды.
Первый раз пехота училась не разбегаться. Родин пропустил три машины на малом ходу над обжитой траншеей — так, чтобы люди сидели внизу и над ними прошли гусеницы, — и это оказалось нужнее любых объяснений: человек, над которым прошёл танк, пока он сидел в щели, потом ведёт себя иначе. Двое из молодых после первого прохода вылезли белые. К третьему проходу вылезать перестали.
Второй раз учились сами танкисты: не давить своих. Это была задача труднее, потому что из машины на местности человек в траншее не виден вообще, и вся наука сводилась к тому, чтобы помнить, где траншея, и держать интервал.
— Ты меня, главное, не жалей, — сказал Бурмистров после занятия. — Ты меня не дави и не жалей. Жалеть будешь — встанешь. Встанешь — тебя сожгут, а меня всё равно раздавят, только уже немец.
В поиск Родин пошёл в ночь на двадцать седьмое.
Разрешение он получил у Тишкова, и разрешение далось не сразу. Довод у Родина был один, и он его повторил дважды: он два месяца смотрит на свою полосу с этой стороны и ни разу не видел, как она выглядит с той. Ветлу он не поминал. Тишков поминать её тоже не стал, но было понятно, что помнит.
— Наблюдателем, — сказал комбриг. — В траншею не полезешь. Возьмут языка — не твоё дело. Твоё дело — глаза. Вернёшься до трёх.
Группа была бурмистровская: шесть разведчиков, двое сапёров, старший — лейтенант Куприянов, узкий, тихий, с руками в бинтах на обеих ладонях от какой-то прежней работы. Родин шёл седьмым, без автомата, с биноклем, планшеткой и наганом, и уже через двести метров понял, насколько он тут лишний.
Нейтральная полоса ночью оказалась другой. Странной.
Днём, из траншеи, она читалась ровным полем с бурьяном и двумя воронками. Ночью в ней было всё: складки, промоины, кочки, старая гусеничная колея, заросшая по краям, кусты, которых с той стороны видно не было. Трава стояла по пояс и была мокрая от росы, и через сто шагов Родин промок до колен, а потом и выше. Роса пахла остро и сладко, полынью и разогретой за день, отдающей тепло землёй. Идти приходилось медленно, на четвереньках и по-пластунски, и мокрая трава при каждом движении шуршала, и шуршание это казалось оглушительным.
Ракеты немцы пускали каждые восемь-десять минут, и на каждую всё живое замирало.
Это оказалось самым трудным. Ракета поднимается, шипит, разгорается, качается на парашюте, и тени от кочек ползут по земле, и надо лежать лицом вниз и не двигать ни одним пальцем, и не поднимать головы, потому что белое пятно лица видно дальше всего. Пока ракета горит, проходит секунд сорок. Сорок секунд лежишь в мокрой траве, слушая, как у тебя стучит в ушах, и считаешь, потому что больше делать нечего. Потом темнота, слепота на полминуты — и снова ползёшь.
Пулемёты били вслепую, по площадям, короткими, каждые четверть часа, и трассы шли высоко.
Сапёры сделали проход в проволоке за час десять. Родин лежал в тридцати шагах и слышал, как они работают: щёлк — пауза — щёлк, ножницы брали проволоку по одной нити, и каждую нить придерживали, чтобы не спружинила. В сорока метрах за проволокой была немецкая траншея, и оттуда доносился нормальный человеческий звук: кто-то кашлял, кто-то скрёб котелок, один раз коротко хохотнули двое.
Группа ушла в проход в час пятнадцать.
Родин остался в старой воронке с двумя бойцами прикрытия, и вот тут началось то, ради чего он шёл.
Он развернулся и посмотрел назад.
Отсюда, с немецкой стороны, его земля выглядела иначе. Скат, на котором стояла балка, отсюда был обратным, и балку саму не было видно совсем — только линию гребня и над ней небо, чуть светлее. Он лежал и водил биноклем, и медленно, деталь за деталью, находил свои позиции — и то, чего с той стороны не видел никогда.
Ложные читались. Читались отлично — четыре тёмных пятна под гребнем, с наезженными подходами, именно там, где им и полагалось читаться.
Настоящие не читались.
Кроме двух.
На левом скате, там, где в мае переносили третий взвод, из-под сетей выходили две светлые полосы. Это была не тень и не блик — это была свежая земля отвалов, которую весной прикрыли дёрном, а дёрн за сухой июнь высох, отстал и обвалился, обнажив глину. Днём, при солнце, эти полосы должны были светиться, как мел на чёрной доске.
Родин лежал в мокрой траве и смотрел на две светлые полосы.
Он промерил углы. Он прикинул, с какой точки эти полосы видны и с какой уже нет; вышло, что видны с любой, и что вопрос только в высоте наблюдателя. Он записал в планшетку, на ощупь, крупно, чтобы разобрать потом: «Лев. скат — 2 светл. полосы. Дёрн отстал. Заложить свежим, полить». Потом посмотрел ещё раз и стал искать другое: как отсюда выглядит гребень, где мёртвые зоны, куда пойдёт машина, если ей надо будет обойти ров.
На всё это ушло восемь минут сверх того, что было нужно.
Он это знал. Он лежал и знал, что группа уже возвращается и что двое прикрытия ждут его, и что каждая лишняя минута на нейтралке — не его личная минута. И всё-таки взял эти восемь, потому что второй раз сюда не выйдет.
Группа вернулась в два ноль пять, с языком.
Взяли тихо, у ходового мостика, где немец-одиночка шёл со стороны тыла. Но на отходе, уже в проходе, кто-то из своих зацепил проволоку — или проволока сама, — и над полосой пошли ракеты, сразу три, и с немецкой стороны ударил пулемёт, а через минуту с полминутой начали работать миномёты.
Мины ложились по нейтралке площадью, по квадратам, без прицела, и это было хуже прицельного огня, потому что от площадного нельзя уйти в сторону — можно только ползти и надеяться.
Родин полз и тащил за собой планшетку, и она цеплялась за траву.
Одна мина легла в двенадцати шагах справа. Он услышал её удар и осколки — сухой веер по траве, звук как от брошенной горсти гороха, — и следом короткий, глухой, будто человек уронил что-то тяжёлое. Разведчик, шедший вторым от него, перестал ползти.
Его вытащили. Он был жив, осколок вошёл в спину под лопаткой, и он не кричал, только дышал часто и мелко и всё пытался помогать локтями. Тащили втроём, по очереди, восемьсот метров, и последние двести Родин тащил один, потому что тех двоих отсекло второй серией и они ушли левее.
В своей траншее он лёг на дно и минуты две не мог встать.
Мокрая гимнастёрка, мокрые от чужой крови руки, левый рукав распорот от локтя, — обо что, он так и не понял. Дышал он через рот и слышал своё дыхание изнутри головы. Пахло глиной и той специфической, сладковатой сыростью, которая бывает в траншее ночью.
Куприянов сидел рядом на корточках и разматывал бинты на ладонях, чтобы перемотать заново.
— Живой будет, — сказал он про раненого. — В спину, но неглубоко. Мне такие возвращались.
Родин кивнул.
Он ничего не сказал ни про восемь минут, ни про то, что если бы группа не ждала эти восемь минут у прохода, то, может быть, прошла бы до ракет. Может быть, и не прошла бы. Проверить это было нельзя. Он посмотрел на Куприянова и по его лицу понял, что Куприянов посчитал минуты тоже — просто в силу профессии.
Куприянов ничего не сказал.
Фамилию раненого Родин узнал только через двое суток, и узнал случайно. Его звали Ложкин, он был из Барнаула, двадцати трёх лет, в разведке с февраля. Родин выслушал это и сообразил, что восемьсот метров тащил человека, не зная кого: там, на нейтралке, у того был вес, дыхание, мокрая спина и локти, которыми он всё пытался помогать. Ни имени, ни лица.
В тетрадь он его не записал. Тетрадь была не для живых.
Пленного допрашивали в блиндаже у Бурмистрова, при свете двух коптилок, и Родин на допросе присутствовал молча, в углу.
Это был сапёр — немолодой, лет сорока пяти, с широкими короткими руками и красным обветренным лицом, из тех, кто в мирной жизни клал печи или крыл крыши. Он был напуган до предела и оттого говорил много и охотно, и переводчик — младший лейтенант, мальчик с гимназическим выговором — едва успевал.
В карманах у него нашли катушку чёрных ниток, иголку, воткнутую в отворот пилотки, две фотографии и билет в кинотеатр с оторванным углом.
Он показал: сапёрная рота работает перед передним краем каждую ночь третью неделю. Ставили мины в апреле и мае. А в последние дни — снимают.
— Уточните, — сказал Бурмистров. — Свои снимают? Свои же мины?
Мальчик перевёл. Немец закивал и заговорил быстрее, показывая руками: снимают свои, узкими полосами, оставляя вешки; полосы идут поперёк, к нашей стороне; их четыре, и они пронумерованы.
Бурмистров медленно откинулся к стенке блиндажа.
Родин смотрел на коптилку и думал, что это, пожалуй, единственный сорт информации, который не нуждается ни в анализе, ни в подтверждении. Мины перед своим передним краем снимают только по одной причине: чтобы через них пошли свои. И проходы делают заранее — но не слишком заранее, потому что проход, простоявший месяц, обнаружат.
Он посмотрел на часы. Было около четырёх утра двадцать седьмого июня.
— Ну вот, — сказал Бурмистров в потолок. — А то — двадцатое, двадцатое.
***
Замятин нашёл его через два дня, вечером, на позициях третьего взвода, где рота как раз перекладывала дёрн.
Работа шла третьи сутки. Дёрн резали в низине, где ещё держалась влага, возили на носилках, укладывали внахлёст и поливали привозной водой, и на эту поливку уходила треть суточного запаса, что было расточительством и в чём Родин никому не признавался.
Замятин посмотрел на работу, потом на светлые полосы, которых уже почти не было.
— Стоило это того? — спросил он.
Родин понял, о чём он.
— Стоило.
— Разведчик поправляется, — сказал Замятин. — Из медсанбата сообщили. Осколок вынули, лёгкое не задето.
Он сказал это ровно, как и всё, что говорил, и Родин так и не понял, было ли это сообщение или что-то другое.
Они отошли к гребню и постояли, глядя на закат — на ту же дугу, что и в апреле, только поля стояли теперь серо-жёлтые, в несжатых хлебах, которые никто не собирался жать.
— У меня для вас бумага, — сказал Замятин. — Не служебная. Я делал запрос по своей линии — про вас, про довоенное. Ответ пришёл.
Он достал из планшета сложенный вчетверо лист и подал.
Ответ был короткий и написан канцелярским языком, за которым не стояло ничего живого. Родин Алексей Тимофеевич, тысяча девятьсот тринадцатого года рождения, состоял в должности инженера-конструктора на заводе в городе Орле; призван в тридцать девятом. Далее сообщалось, что завод эвакуирован осенью сорок первого года и что личные дела инженерно-технического состава при эвакуации утрачены. Куда эвакуирован — не указывалось.
Родин прочитал дважды, сложил и вернул.
— В Орле, — произнес он.
— Верно. В Орле, — подтвердил Замятин. — До которого отсюда девяносто километров и одна немецкая оборона.
Он убрал бумагу.
— Я вам её показал не для того, чтобы обрадовать, — сказал он. — И не для того, чтобы огорчить. Я хотел, чтобы вы перестали ждать, что вам вернут вашу биографию бумагой. Не вернут. Бумаги сгорели или лежат под немцем.
— Я не ждал.
— Ждали, — спокойно сказал Замятин. — Все ждут.
Внизу, в балке, стучали лопаты и кто-то смеялся у бочки с водой.
— Один вопрос у меня к вам, капитан, — сказал Замятин. — Не для дела. Для порядка в голове.
— Спрашивайте.
— Если память вернётся вся и сразу — вы доложите?
Родин думал дольше, чем собирался. Он думал о береге в трёх шагах от глубины, о семи оборотах ворота, о зелёном абажуре и о том, что всё это возвращалось до сих пор по кускам, по вещам, и что «сразу и вся» — это, скорее всего, вообще не то, как оно бывает.
— Доложу, — сказал он.
— Хорошо. — Замятин кивнул. — Я вам верю. И скажу без хитрости: если не доложите, я узнаю. Не потому, что за вами кто-то ходит. Просто человек, который вспомнил, ведёт себя не так, как человек, который помнит всегда. Это видно.
— У меня к вам тоже вопрос, — сказал Родин. — Раз уж вы делаете запросы.
— Слушаю.
— Мой механик-водитель. Ковальчук. Жена и двое детей под Смоленском, с августа сорок первого. Можно узнать что-нибудь?
Замятин посмотрел на него, и в первый раз за все их разговоры в этом лице появилось что-то похожее на усталость.
— Нет, — сказал он. — Никак. Оккупированная территория, второй год. Сведений нет ни у кого — ни у меня, ни выше меня. Появятся, когда освободим, и не раньше.
— Понятно.
— И скажите ему это сами, — добавил Замятин. — От меня он не поверит. От вас поверит и перестанет ждать по вторникам.
— По вторникам?
