Ковальчук сидел на катке со своей жестяной коробкой из-под монпансье. Коробка была открыта. Он перебирал вырезки — узкие бумажные полоски, вырезанные ногтем по линейке, — перекладывал их, что-то с чем-то сличал и потом сложил обратно, закрыл крышку и убрал коробку не в вещмешок, как обычно, а во внутренний карман комбинезона. Родин прошёл мимо и не остановился.
Сёмин переложил из левого нагрудного кармана в правый сложенный вчетверо листок с танком, трубой и завитками дыма. Потом подумал и переложил обратно.
Кузов перематывал плечо. Он делал это в стороне, за машиной, стянув гимнастёрку до пояса, и когда Родин подошёл, не стал прятать ни бинта, ни того, как двигает рукой, проверяя.
— Я смогу, — произнес он.
— Знаю, — ответил Родин и двинулся дальше.
У второй машины второго взвода, той самой, с накладкой, кто-то только что протёр место заряжающего: пол боевого отделения был чист, и на нём ещё оставались влажные полосы от ветоши. Родин посветил фонарём на накладку.
Царапин на ней было три.
Он не стал спрашивать ни у кого, а Гурьев в это время стоял у моторного отделения спиной к нему и проверял крепление запасных траков.
***
В час ночи рота сидела в машинах.
Он никогда потом не мог толком описать этот час — ни в тетради, ни вслух. В нём ничего не происходило, и он был длиннее всех остальных часов этой войны.
В башне было душно даже с открытым люком: за день броня набрала столько тепла, что отдавала его до полуночи, и внутри стоял запах разогретой краски, масла, металла и человека. Родин сидел вполоборота, спиной к казённику, положив руки на колени. Антипов проверил механизмы наводки два раза, потом ещё раз, потом перестал. Сёмин сидел на своём месте абсолютно неподвижно, как умеют сидеть только крестьяне, и Родин по одному его дыханию слышал, что он не спит. Ковальчук внизу, на своём месте, что-то тихо поправлял под ногами.
В час двадцать он сказал в темноту:
— Товарищ капитан. Разрешите я всё-таки заведу на минуту. Прогрею.
— Нельзя.
— Понял.
Больше он не просил.
Родин достал из нагрудного кармана тетрадь, подержал её в руке, не открывая, и убрал обратно. Потом сидел и думал о вещах, к делу не относящихся.
О том, что мать сейчас спит и что письмо, отправленное второго, дойдёт числа десятого, и что она получит его и не будет знать, что оно написано до.
О том, что в Малых Ключах в это время суток уже начинает светать над рекой и что пар над водой поднимается именно сейчас.
О том, что где-то в девяноста километрах западнее, в Орле, стоит завод, на котором он работал, и что от завода, скорее всего, ничего не осталось, и что если он туда войдёт, то не узнает ни одной стены.
Он сам оборвал этот поток мыслей.
В голову вместо этого полезло другое, и сделало это непрошено: первая его ночь, октябрь сорок первого, мокрый лес под Вязьмой, чужая шинель, чужие сапоги, военный билет с фотографией незнакомого человека и полная, безупречная, звенящая пустота там, где у людей лежит их жизнь. Тогда он не знал ни одного имени, включая своё. Теперь он знал тридцать восемь имён и мог назвать любого по голосу в темноте, не видя.
За полтора года это была вся его биография, и другой у него не было.
— Товарищ капитан, — сказал снизу Антипов. — Восемь минут.
— Знаю.
— Я вот думаю: они там сейчас тоже сидят и ждут своих трёх часов.
— Да, ждут, - ответил Родин и тяжело вздохнул.
— Хорошо, — сказал Антипов и замолчал.
Внутри стало ещё жарче. Пот шёл по спине и собирался под ремнём, и от этого хотелось всё время двигаться, а двигаться было некуда. Родин чувствовал, как у него сохнет во рту, и знал, что вода в бачке тёплая и противная, и всё равно два раза приложился.
В два часа он вылез на броню и постоял, держась рукой за башню.
Ночь была та же самая: тёплая, безлунная, огромная. Небо стояло полное звёзд, и Млечный Путь лежал через него так отчётливо, как бывает только в конце засушливого лета. Со стороны немца по-прежнему не приходило ни звука — ни двигателей, ни лязга, ни ракет. Оттуда шло молчание такого качества, какого не бывает у пустого места.
Позади, за гребнем, в тылу, тоже было тихо. И вот эта тишина сзади оказалась куда страшнее, потому что Родин знал, что стоит в ней.
Он посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали два ноль восемь.
— Двенадцать минут, — сказал он вниз, в люк.
— Двенадцать, — отозвался Антипов.
***
В два двадцать земля позади встала.
Это началось без предупреждения и сразу всей массой. Не залп, не удар — сплошной, слитный, идущий валом звук, в котором отдельные выстрелы различались только первые две-три секунды, а потом перестали различаться совсем. Горизонт за спиной осветился по всей дуге, от края до края, неровным дрожащим светом, и свет этот не гас: он пульсировал, то опадая, то поднимаясь, и в нём было видно, как из-за гребня выходят и уходят вперёд трассы гвардейских миномётов — целыми пачками, косыми стаями, с тем воющим звуком, от которого у человека внутри всё сжимается независимо от того, чьи они.
Воздух пошёл толчками. Их было слышно не ушами, а грудью: каждый залп тяжёлых батарей приходил через землю в подошвы, в броню, в позвоночник.
Родин стоял на башне и смотрел вперёд — на запад.
Там, за нейтралкой, в шести-семи километрах, где два месяца по ночам работали двигатели, вставала стена. Разрывы шли сплошным полем, и в этом поле уже через минуту нельзя было различить отдельных вспышек — только ровное, шевелящееся, багровое зарево, поднимающееся всё выше, потому что к огню добавлялась пыль и дым. Через две минуты зарево заняло весь запад. Через пять оттуда потянуло тем, что даже на таком расстоянии узнаётся сразу: горелой взрывчаткой, пылью и гарью.
Из люков высунулись все.
Он не стал загонять их обратно. Люди стояли на броне, в темноте, подсвеченные снизу и сзади, и смотрели, и на лицах у всех стояло одно и то же тяжёлое сосредоточенное внимание. Кто-то в третьем взводе крикнул что-то восторженное, и на него зашикали.
Сёмин, стоявший рядом с Родиным, сказал негромко:
— Хлеба горят.
Родин посмотрел туда, куда был обращен взгляд заряжающего.
Между балкой и немецким передним краем, на нейтральной полосе и дальше, стояли те самые несжатые хлеба, до которых два года не доходили руки. Они начали заниматься от разрывов сразу в нескольких местах, и огонь по сухой соломе шёл быстро, полосами, вдоль ветра.
Огонь по сухой соломе шёл быстрее, чем можно было ожидать. За четверть часа он взял всю полосу от нейтралки до лесополосы, и дым от него не поднимался столбом, а стелился по земле низко и плотно, потому что ветер был слабый и шёл вдоль фронта. К трём часам этот дым дошёл до наших траншей, и на дне балки запахло горелым зерном — тем самым запахом, который Родин впервые узнал в апреле, на разбитой станции под Ельцом, и который с тех пор ни с чем не путал.
— Тридцать восемь минут, — сказал Антипов снизу.
Родин смотрел на зарево и думал.
Наша артиллерия работала по разведанным районам. Разведанным — значит, установленным раньше: вчера, позавчера, неделю назад. Немец должен был вывести пехоту на исходные и подтянуть танки как раз в эти часы, и если он вывел их вовремя, снаряды сейчас ложатся туда, куда надо. А если он двинулся на полчаса раньше или на полчаса позже, если исходные оказались не там, где их вычислили, — тогда тысячи тонн металла уходят в пустые поля, в брошенные окопы, в ночь, и никто об этом не узнает до утра.
Проверить это было нельзя.
Он поймал себя на том, что ищет в грохоте разницу — где гуще, где реже, — и что ищет по привычке, оставшейся от прежнего, и что искать бесполезно: с двенадцати километров всё выглядит одинаково успешным.
В два пятьдесят наша артиллерия смолкла.
Смолкла разом. Наступила тишина, и она эта после получаса грохота была не тишиной, а глухотой: в ушах стоял ровный высокий звон, и сквозь него всё, что говорили рядом, доходило приглушённо, как через подушку.
Родин ждал.
Он ждал того, чего ждали все и о чём никто не сказал вслух: ответа. Если немец не ответит — значит, накрыли, значит, его батареи разбиты, значит, сегодня, может быть, обойдётся. Если ответит — значит, не накрыли, и всё пойдёт как задумано, только на полчаса позже.
Прошло десять минут. Двадцать. Небо на востоке начало сереть, отделяясь от земли.
В четыре двадцать пять немец ответил.
Ответ пришёл с той же основательностью, с какой пришёл наш удар, и Родин, слушая первые полминуты, понял, что накрыли далеко не всё. Огонь лёг по переднему краю — по траншеям Бурмистрова, по стыкам, по глубине; тяжёлые батареи работали по площадям, шестиствольные миномёты — с тем самым воющим, выворачивающим душу звуком, за который их прозвали ишаками; в промежутках слышны были более редкие и более низкие удары чего-то очень крупного.
По балке не легло почти ничего. Три или четыре снаряда прошли высоко и разорвались далеко в тылу, на пустом скате; один упал в двухстах метрах от позиций третьего взвода и поднял столб чёрной земли.
Люки закрыли.
Внутри стало сразу тесно, жарко и глухо, и звук снаружи превратился в непрерывный тяжёлый гул, от которого дрожала броня. Родин прижался лбом к налобнику и стал смотреть в прибор, но смотреть было не на что: над передним краем стояла сплошная пылевая стена, серо-бурая, подсвеченная изнутри вспышками, и она поднималась уже выше лесополосы.
Телефон с пехотой замолчал в пять ноль пять.
Оба провода — и основной, и дублирующий, закопанные в мае на полметра и разведённые по разным трассам, — умерли с интервалом в четыре минуты, и это означало, что где-то на этих трассах легло что-то достаточно тяжёлое, чтобы перепахать землю глубже, чем её копали.
Связистов Родин наверх не пустил. Искать порыв под таким огнём — значит потерять человека.
Оставалась рация и оставались ноги.
Он подумал о том, что Бурмистров сейчас сидит в своём блиндаже под тремя накатами, и что накаты эти рассчитаны на стопятидесятимиллиметровый, и что там, наверху, у него в траншее растёт куст шиповника, который он не велел рубить.
В четыре пятьдесят по балке всё-таки положили.
Первый снаряд разорвался на гребне, второй — за капонирами третьего взвода, третий пришёл близко: Родин почувствовал его раньше, чем услышал, — двойной толчок, снизу через катки и сверху по броне, и тридцатьчетвёрка качнулась на торсионах, как лодка. Сверху по башне посыпалась земля, потом посыпалась ещё, и через смотровой прибор стало не видно ничего.
В ушах поднялся звон и не проходил.
— Целы? — спросил он.
— Целы, — не сразу ответил Антипов.
Ковальчук снизу ничего не ответил, но двигатель под ними был холодный и молчал, и это значило, что механик на месте и не глупит.
Серия прошла и ушла дальше на восток. Родин выждал минуту, приподнял люк и высунулся до плеч.
Над балкой стояла пыль. У третьего взвода снарядом сорвало и намотало на бруствер маскировочную сеть — ту самую, в которую в июне три дня вплетали полынь, — и теперь капонир зиял открытым, и его надо было закрывать немедленно, потому что немец наверняка ещё посмотрит.
Он вызвал Гладышева по рации и услышал в ответ его голос, и он был выше обычного на полтона, но говорил правильные вещи и в правильном порядке.
— Понял. Закроем. Разрешите людям выйти?
— Троих. Не больше. И чтобы через шесть минут были внизу.
Их сеть закрыли за пять.
***
Первых раненых Родин увидел около половины шестого.
Они шли по дну балки, снизу, оттуда, где были пехотные траншеи, — по одному, по двое, кто сам, кто с чужого плеча. Их было ещё немного, десятка полтора. Санитары вели тяжёлых на волокушах из плащ-палаток, и волокуши шли по сухой глине с шорохом.
Люди в роте смотрели на них из люков.
Один из раненых, сержант с обмотанной головой, остановился у крайней машины, отдышался и сказал в пространство:
— Живые там ещё есть. Вы, главное, не думайте, что нету.
И пошёл дальше.
Потом он перестал думать.
Немецкая артподготовка шла восемьдесят минут.
За это время рассвело окончательно. Солнце вышло из-за края земли красное, распухшее, и почти сразу поднялось в пыль и там померкло, и день начался странным, желтоватым, ненастоящим светом, при котором предметы имеют цвет, но не имеют тени.
В пять сорок пять огонь стал переползать в глубину.
Это Родин прочитал сразу, потому что читать это умеет всякий, кто провоевал хотя бы полгода: разрывы уходят от первой траншеи назад, к артиллерийским позициям и резервам, а по переднему краю бить перестают. Значит, по переднему краю уже нельзя. Значит, туда пошли свои.
— Пошли, — сказал он вслух.
Он поднял крышку люка на ладонь и посмотрел вперёд поверх кромки.
Пылевая стена поредела и растянулась, и в разрывах её стало видно поле. Над полем, километрах в четырёх, в желтоватом свете висели самолёты — много, три или четыре группы, и шли они вдоль, на юго-восток, тяжело, с той обманчивой медлительностью, с какой всегда идут бомбардировщики издалека. Потом от передних отделились точки, и через несколько секунд из-под них по земле пошли вспышки, а ещё через несколько докатился звук.
Слева, откуда-то из-за высоты, начали работать наши восьмидесятипятимиллиметровые.
Родин опустился в башню и включил рацию на приём.
В эфире было густо. Голоса шли внахлёст, обрывками, чужие позывные, цифры, «принял», «повторите», один раз чей-то очень молодой голос сказал в открытую, без всякого позывного: «Их много, они идут прямо на нас», — и его тут же перебили.
Он сидел, слушал и не двигался.
