– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.
Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.
– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.
– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.
– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я – скорее исключение для академии.
Татьяна улыбнулась:
– Думаю, мы бы с вами поладили.
Боман подмигнула ей:
– Наверняка.
Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.
На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.
В кабинет вошел молодой человек.
– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.
Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.
Хогарт указал на газету:
– Ужасная история.
Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.
– Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, – добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.
– Мир стал жестоким, – сказала Линда Боман, – но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. – Она снова сложила газету и пожала им руки. – До свидания.
Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо посмотрел на племянницу.
– Тебе ничего лучше, чем автомеханик, не пришло в голову?
– Реставратор ретроавтомобилей, – поправила она его. – Почему ты возмущаешься? Мы ведь кое-что выяснили!
– Только не говори, что тебя действительно интересует эта ерунда с картинами.
– Не прикидывайся! – Татьяна нахмурила брови. – На мой взгляд, то, что она делает, – это круто. Не какой-нибудь барочный хлам, а настоящая, интеллектуальная живопись.
– Круто? А ты когда-нибудь была на вернисаже?
– Нет.
– Там ходят настоящие фрики, – сказал Хогарт. – Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для новостей культуры, поцелуи в щеку.
– А других предрассудков у тебя нет? – Татьяна бросила ему недвусмысленный взгляд. – Нам ведь только что объяснили, что живопись столько же про искусство, сколько про ремесло. К тому же Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в крипте Михаэльскирхе. Мы как-то раз были там с классом. Туда точно не забредет ни один светский репортер. Ты возьмешь меня с собой сегодня вечером?
Хогарт резко остановился.
– Кто сказал, что я туда пойду?
– Я же тебя знаю, Хог! С твоей явной неприязнью ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы пойти один.
– Ты, маленькая… – Хогарт замолчал, увидев идущего им навстречу Приолу.
– Ну и как? Вы довольны?! – крикнул ректор издалека.
– Профессор Боман – замечательная женщина, – быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна успела начать свой рассказ о его бывшей жене и магазине марионеток в Амстердаме. В этот момент он понял, что его чувства к Линде Боман более чем неоднозначны. С одной стороны, его не покидало ощущение, что она что-то скрывает, с другой – он без колебаний доверил бы этой женщине свою племянницу для получения профессионального образования, даже если речь шла бы всего лишь о небогатом ремесле художника.
– Она много рассказала о себе, – добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно стремилась повторить карьеру профессора Боман.
– В самом деле? – удивленно посмотрел на нее Приола. – После того, что случилось с ее родителями, она редко говорит о себе.
Внезапно Хогарта осенило.
– Ее отец, случайно, не Эрнест Боман, тот самый издатель?
– Да, владелец издательства «Боман». Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?
– Только по прессе, – попытался вспомнить Хогарт. – Он умер примерно два с половиной года назад…
– Верно, в новогоднюю ночь, – вздохнул Приола. – Он был влиятельным человеком и всегда поддерживал академию.
– Сестра Линды Боман тоже преподает в академии? – спросил Хогарт.
– Нет. – Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише, и слова больше не отдавались эхом по коридору. – Мадлен совсем из другого теста. Она художница… – Он пожал плечами. – Неуспешная художница, если хотите знать мое мнение. Для преподавания она слишком своенравна и живет уединенно в своем мире. Надеюсь, у вас все получится, юная леди, потому что мне было бы приятно приветствовать вас здесь осенью. – Приола улыбнулся Татьяне.
– Я постараюсь, – ответила та.
После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя пальцами знак победы, выехала с парковки, Хогарт остался один у своей машины.
Он проводил племянницу взглядом – она обогнула на мопеде фонтан и так резко газанула, что гравий разлетелся во все стороны. Потом наконец исчезла из вида.
В тот же момент зазвонил телефон Хогарта. Это была Габи, его контактное лицо в «Телекоме».
Глава 6
Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.
По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного – на автоответчик Курта.
К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.
Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.
– Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? – Не дожидаясь ответа, он сел за стол.
Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.
– Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.
– Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.
Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.
– Понятно. Приятного аппетита.
– Я здесь из-за примара Островского.
Эдди приподнял бровь.
– Долго же вы добирались.
Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.
– Я позвонил в участок еще утром, как только прочитал в газете об убийстве. – Эдди отодвинул пустую кофейную чашку и подался вперед. – Это правда, что там пишут? Ну, про жуткие порезы и… настоящую бойню?
– Я не могу это комментировать, – ответил Хогарт.
Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт из криминальной полиции и пришел проверить наводку, поскольку даже не попросил предъявить удостоверение.
Эдди провел пальцами по трехдневной щетине, более густой на подбородке. Он не был похож на человека, который до сих пор живет с матерью. Хотя кто-то ведь гладит ему футболки.
– Мой перерыв закончился, мне нужно вернуться в архив, в подвал. Пойдемте со мной – там я расскажу, чего от меня хотел Островский.
– А нельзя прямо здесь? – настаивал Хогарт. Он вспомнил о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, который еще предстояло расследовать для «Медеен энд Ллойд».
– Эй, дружище, полиция там или нет – я не собираюсь получать выговор от главного врача. Перерыв закончился.
– Пять минут, – попросил Хогарт.
– Нет!
Хогарт тяжело вздохнул и обернулся. Его взгляд скользнул через кафетерий в сторону вестибюля больницы – там он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Тот огляделся по сторонам и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье. Момент был самый неподходящий, чтобы попасться следователю на глаза.
Хогарт резко вскочил.
– Ладно, идем!
– Ну вот и отлично. – Эдди медленно поднялся.
Пока Айхингер показывал служебное удостоверение и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске – четыре дня отдыхал с друзьями в кемпинге на музыкальном фестивале. Погода была отличная, группы – просто огонь, только пиво, как всегда, теплое, будто суп. И наверняка в архиве уже скопились горы дел до потолка. Хогарт слушал вполуха, все время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он заметил, как портье жестом указал тому в сторону обеденного зала.
Когда Айхингер оторвался от окошка, двери лифта звякнули и раскрылись, и Эдди с Хогартом быстро вошли в кабину. Прежде чем двери закрылись, Хогарт успел бросить взгляд в щель. К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Вряд ли он задержится в столовой дольше нескольких минут, прежде чем распорядится вызвать Эдди по внутренней связи к стойке информации.
Пока светящиеся цифры отсчитывали этажи вниз, к третьему подземному уровню, Эдди все еще увлеченно рассказывал о концерте Rammstein. Через несколько секунд двери со звоном открылись на самом нижнем уровне. В кабину хлынул характерный больничный запах – мазей, спирта и дезинфицирующих средств. К нему примешивался запах пластиковых панелей коридора. Эта атмосфера мгновенно напомнила Хогарту о днях, проведенных у постели умирающего отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах – вместе с воспоминаниями он возвращался всякий раз, стоило ему переступить порог больницы.
Хогарт последовал за Эдди по коридору к архиву.
– О чем Островский говорил с вами в пятницу вечером?
– Ну, он позвонил мне. Был ужасно взволнован. Я как раз смотрел по телевизору документалку про Rock am Ring[5]. Сначала я даже не понял, кто это, но потом вспомнил. Его тогда называли примаром с золотыми пальцами. Если кто и мог провести сложную операцию – так это он.
– Чего он хотел? – перебил Хогарт.
– Это было какое-то безумие. Ему срочно понадобился доступ к архиву. Он даже хотел встретиться в больнице в тот же вечер, но, к счастью, я уговорил его подождать до утра понедельника. По выходным в архиве все равно никого нет. Он согласился, а потом резко повесил трубку. Я бы и думать об этом разговоре забыл, если бы сегодня не прочитал в газете о жестоком убийстве. И сразу же позвонил в полицию.
– Какими документами интересовался Островский?
– Он искал что-то за 1988 год. – Эдди вставил ключ в замок архива, но замер, когда дверь сама собой распахнулась, прежде чем он успел повернуть ключ второй раз.
– И это все?
– Больше он ничего не сказал.
– Спасибо. – Хогарт уже собирался развернуться, но заметил, как рука Эдди в темноте шарит в пустоте.
– У вас в кабинете уборщица тоже постоянно все переставляет? – донесся из комнаты голос Эдди.
Хогарт заглянул внутрь. Эдди ощупывал стол, пока не нашел настольную лампу и не включил ее. Комната мгновенно осветилась.
– А потолочного светильника нет? – спросил Хогарт.
– Сломался.
В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов.
В глубине рядком располагались три закрытых двери, которые, вероятно, вели в отдельные архивные комнаты. Во всяком случае, никаких стопок дел до потолка здесь не было.
Хогарт вошел и провел пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.
– У нас хотя бы пыль протирают, – заметил он и вопросительно посмотрел на Эдди. – Где хранятся данные за 1988 год?
Эдди подошел к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, как Хогарт положил руку ему на плечо. Он достал из пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь. В свете лампы на металле были отчетливо видны царапины. Кто-то выломал цилиндровый замок плоскогубцами, открыл дверь, а потом просто вставил его обратно.
Хогарт полез в карман пиджака и достал латексные перчатки, которые использовал утром на вилле Островского. Он открыл дверь и щелкнул выключателем. Несколько люминесцентных ламп замигали и осветили узкий проход, до самого потолка заставленный архивными шкафами. Воздух здесь был тяжелым, затхлым.
– Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?
Эдди указал на книгу, висящую на шнуре у стены.
