– Это она? – Хогарт указал на фотографию. – Вы поразительно похожи.
– Как это обычно бывает у сестер-близнецов. – На мгновение Боман посерьезнела. – Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди состоялось открытие выставки Мадлен. Ее картины выставляются ежедневно с шести вечера. Если вам интересно, как выглядит искусство на практике и чего ожидать после окончания учебы, сходите туда сегодня вместе с дочерью.
– Галерея Гримбальди? Странное название для выставки живописи.
– Это организатор. Но его помещения слишком тесные – работы Мадлен просто огромны. Поэтому специальная экспозиция проходит в крипте Михаэльскирхе[4 - Церковь Святого Михаила (нем.).].
– Вы тоже будете там сегодня вечером?
– Вряд ли. Моя сестра не очень любит видеть меня на своих выставках. – С улыбкой она отвернулась от Хогарта и обратилась к Татьяне: – Но для вашего портфолио вовсе не обязательно писать такие тяжелые масляные полотна. Если хотите, можете посетить несколько лекций на следующей неделе в качестве вольного слушателя – разумеется, с согласия родителей…
– О, мой отец в разводе, – перебила ее Татьяна.
Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности о себе и своей семье – сплошь выдуманные.
– С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.
– Татьяна, пожалуйста! – попытался урезонить ее Хогарт.
Она отмахнулась.
– Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.
Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.
– Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.
– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Хватит! – Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.
– Дайте дочери договорить. – Боман весело посмотрела на Хогарта. – Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется – иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись – это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть – вдохновение, две трети – пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.
Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:
– Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.
На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.
– Это ведь супруга прокурора Хаузера?
Боман удивленно посмотрела на него:
– Вы знаете Фридхельма Хаузера?
– Он… – Хогарт осекся. – Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.
– Как тесен мир, – усмехнулась Боман. – Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер – как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.
Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.
– У академии хорошая репутация, – попытался он польстить Боман.
– Да что вы! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Дело скорее в том, что живопись – это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.
– Как вы пришли к живописи? – прервала ее Татьяна.
– Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.
– Вы почувствовали, что выгорели? – спросила Татьяна.
– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто – в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.
Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.
Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:
– Спрашивайте.
– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.
Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.
– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.
– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.
– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я – скорее исключение для академии.
Татьяна улыбнулась:
– Думаю, мы бы с вами поладили.
Боман подмигнула ей:
– Наверняка.
Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.
На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.
В кабинет вошел молодой человек.
– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.
Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.
Хогарт указал на газету:
– Ужасная история.
Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.
– Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, – добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.
– Мир стал жестоким, – сказала Линда Боман, – но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. – Она снова сложила газету и пожала им руки. – До свидания.
Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо посмотрел на племянницу.
– Тебе ничего лучше, чем автомеханик, не пришло в голову?
– Реставратор ретроавтомобилей, – поправила она его. – Почему ты возмущаешься? Мы ведь кое-что выяснили!
– Только не говори, что тебя действительно интересует эта ерунда с картинами.
– Не прикидывайся! – Татьяна нахмурила брови. – На мой взгляд, то, что она делает, – это круто. Не какой-нибудь барочный хлам, а настоящая, интеллектуальная живопись.
– Круто? А ты когда-нибудь была на вернисаже?
– Нет.
– Там ходят настоящие фрики, – сказал Хогарт. – Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для новостей культуры, поцелуи в щеку.
– А других предрассудков у тебя нет? – Татьяна бросила ему недвусмысленный взгляд. – Нам ведь только что объяснили, что живопись столько же про искусство, сколько про ремесло. К тому же Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в крипте Михаэльскирхе. Мы как-то раз были там с классом. Туда точно не забредет ни один светский репортер. Ты возьмешь меня с собой сегодня вечером?
Хогарт резко остановился.
– Кто сказал, что я туда пойду?
– Я же тебя знаю, Хог! С твоей явной неприязнью ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы пойти один.
– Ты, маленькая… – Хогарт замолчал, увидев идущего им навстречу Приолу.
– Ну и как? Вы довольны?! – крикнул ректор издалека.
– Профессор Боман – замечательная женщина, – быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна успела начать свой рассказ о его бывшей жене и магазине марионеток в Амстердаме. В этот момент он понял, что его чувства к Линде Боман более чем неоднозначны. С одной стороны, его не покидало ощущение, что она что-то скрывает, с другой – он без колебаний доверил бы этой женщине свою племянницу для получения профессионального образования, даже если речь шла бы всего лишь о небогатом ремесле художника.
– Она много рассказала о себе, – добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно стремилась повторить карьеру профессора Боман.
– В самом деле? – удивленно посмотрел на нее Приола. – После того, что случилось с ее родителями, она редко говорит о себе.
Внезапно Хогарта осенило.
– Ее отец, случайно, не Эрнест Боман, тот самый издатель?
– Да, владелец издательства «Боман». Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?
– Только по прессе, – попытался вспомнить Хогарт. – Он умер примерно два с половиной года назад…
– Верно, в новогоднюю ночь, – вздохнул Приола. – Он был влиятельным человеком и всегда поддерживал академию.
– Сестра Линды Боман тоже преподает в академии? – спросил Хогарт.
– Нет. – Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише, и слова больше не отдавались эхом по коридору. – Мадлен совсем из другого теста. Она художница… – Он пожал плечами. – Неуспешная художница, если хотите знать мое мнение. Для преподавания она слишком своенравна и живет уединенно в своем мире. Надеюсь, у вас все получится, юная леди, потому что мне было бы приятно приветствовать вас здесь осенью. – Приола улыбнулся Татьяне.
– Я постараюсь, – ответила та.
После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя пальцами знак победы, выехала с парковки, Хогарт остался один у своей машины.
Он проводил племянницу взглядом – она обогнула на мопеде фонтан и так резко газанула, что гравий разлетелся во все стороны. Потом наконец исчезла из вида.
В тот же момент зазвонил телефон Хогарта. Это была Габи, его контактное лицо в «Телекоме».
Глава 6
Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.
По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного – на автоответчик Курта.
К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.
Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.
– Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? – Не дожидаясь ответа, он сел за стол.
Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.
– Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.
– Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.
Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.
– Понятно. Приятного аппетита.
– Я здесь из-за примара Островского.
Эдди приподнял бровь.
– Долго же вы добирались.
Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.
