Они разгрузили подводу и открыли ящики. В одном лежали винтовки. Английскую винтовку «Ли-Метфорд» я узнал сразу: с такими ходили люди, стрелявшие в изыскателей. Рядом лежала целевая винтовка с длинной прицельной трубой над затвором. Отдельно стояли коробки с патронами, видать, теми самыми, с пулями в мельхиоровой оболочке.
Во втором ящике хранились зрительные трубы, компасы, дальномерные рейки и разные мелкие приспособления.
— Оружие и снаряжение изъято у английских лазутчиков и их помощников, — объявил Кречет.
Стрелок поднял винтовку с трубой.
— Кто-нибудь прежде имел дело с прицельной телескопической трубой?
Я поднял руку.
— Говори, — обернулся Стрелок.
— Делал похожую из половины морского бинокля. Потом пытался приладить ее к берданке.
— И как?
— Стрелять можно дальше и точнее. Вот только толкового крепления сладить не удалось. После пяти-шести выстрелов, а бывало и после двух, прицел сбивался. Приходилось снова пристреливать винтовку. Морока одна, хотя сама мысль дельная.
— Сравни. — Стрелок протянул мне винтовку.
Здесь крепление оказалось иным. Трубку намертво удерживали массивные стальные кольца на жестком основании. Все винты были притерты плотно, без зазоров. Никаких кожаных прокладок и тонких медных пластинок, которыми я пытался зажимать свой бинокль.
— Чувствуешь разницу? — спросил наставник.
— Само собой. Тут мастер делал. Тонкая работа, в сарае одним молотком такую не повторишь.
— Верно. А еще ты, вероятно, выверял ее на одной дистанции и решил, что этого достаточно.
— Нет. Что на разных расстояниях она работает по-разному, я понял почти сразу.
Стрелок кивнул и положил ладонь на зрительную трубу.
— Запомните. Оптическая труба не заставляет пулю лететь дальше. Она лишь помогает лучше видеть цель. Чем дальше цель, тем заметнее действие ветра и падение пули.
Мерщик расставил на дальнем краю поляны вехи и рейки. Он заставлял нас определять расстояние на глаз, а потом проверять шагами и простым угломером. На ближней дистанции небольшая ошибка почти не сказывалась, но чем дальше стояла цель, тем сильнее пуля клонилась к земле.
— Чем больше расстояние, тем выше нужно целиться. Ветер тоже сносит пулю, особенно на излете, и часто дует неодинаково по всей дистанции. Мало посмотреть, как шелестят листья рядом с вами, — предупреждал Мерщик. — Следите за травой по всей линии выстрела, за листьями, дымом и поднятой пылью.
У телескопической трубки хватало недостатков. Линза могла блеснуть на солнце и выдать лежку. На близком расстоянии узкое поле зрения мешало быстро поймать цель. После падения или сильного удара крепление сбивалось, поэтому трубу следовало регулярно проверять.
Часть занятий посвятили обратной стороне стрельбы: тому, как самому не стать легкой целью. Для этого Стрелок вывел нас на поляну между двумя укрытиями.
— От пули не увернешься, — сказал он. — Ваша задача не угадать момент выстрела, а не позволить взять себя на мушку.
Семен первым вызвался пройти поляну. Он рванул широким зигзагом, то и дело меняя направление.
Наставник следил за ним через незаряженную винтовку.
— Убит. Еще раз убит. И еще.
Рыжий добежал до укрытия и недовольно обернулся:
— Я же петлял.
— Правильно петлял. После двух поворотов я уже знал, куда ты сделаешь следующий шаг.
Стрелок объяснил, что опаснее всего двигаться равномерно и по прямой. Но и правильный зигзаг быстро становился предсказуемым. Следовало беспорядочно менять длину перебежек, скорость и направление, использовать каждую складку земли и двигаться поперек линии огня.
Порывистый боковой ветер мог помочь: стрелку приходилось одновременно учитывать движение человека и снос пули.
— Но ветер вас не спасет, — предупредил наставник. — Он лишь добавит противнику еще одну заботу. Остальные проблемы должны доставить ему вы.
Я пошел следующим. Дождался порыва, резко пересек поляну и упал за кочкой. Потом рванул вправо, замер и неожиданно вернулся на несколько шагов назад.
— Убит, — объявил Стрелок, когда я добрался до укрытия. — Но не сразу. Теперь ты хотя бы не был ярмарочной мишенью, как Рыжий. Жизни это не гарантирует, но шансы увеличивает.
Он отдельно предупредил, что нельзя вскакивать сразу после выстрела. Противник мог нарочно промахнуться, заставляя цель покинуть укрытие, или рядом мог работать второй стрелок.
Оставшийся день и несколько следующих мы провели на стрельбище. Результаты у меня оказались лучшими среди учеников. Ничего удивительного: в феврале я бил по французам в качающихся шлюпках со стен Сагалло, причем из берданки. Английская винтовка была куда совершеннее.
Большую часть наставлений я знал из памяти Добрецова. Но знать и уметь в новых условиях не одно и то же. Приходилось привыкать к винтовке, прицелу и патрону, проверяя каждое свое движение на стрельбище.
Мне было важнее уверенно работать на дистанции до пятисот шагов и быстро делать следующий выстрел. Для наших будущих дел этого пока должно хватить.
Я не выпячивал свои знания, но по уверенным действиям Стрелок, кажется, и сам кое-что понял. Сема тоже заметно подрос в дальней стрельбе. Сначала ему плохо давались оценка ветра и расстояния, но через несколько дней он уверенно поражал грудную мишень с трехсот пятидесяти — четырехсот шагов.
Когда занятия по дальней стрельбе и противодействию ей закончились, мастера-наставники собрали оружие и упаковали английские винтовки в ящики.
Подвода скрылась за воротами. Нам дали немного отдохнуть, а к вечеру в лагере появился новый наставник.
Он был невысоким, сухим и жилистым казаком лет сорока с небольшим. Волосы коротко острижены, выдающийся чуб, одежда самая простая. Двигался он бесшумно, а смотрел так, будто сразу оценивал обстановку.
— Мастер-наставник Хопёрец, — представил его Кречет. — Родовой казак, пластун с большим опытом. Некоторое время прожил на Хоккайдо среди айнов, кое-какие их ухватки перенял и пристроил к своей многолетней пластунской выучке. Где и как служил прежде, вас не касается. Он научит пользоваться тем, что вы носите с собой от рождения: глазами, ушами, носом, головой и даже кожей.
Хопёрец обвел строй внимательным взглядом.
— Оружия у человека может быть много, — произнес он. — Только первым своим оружием не всякий пользоваться умеет.
— Каким первым? — спросил Соболь.
Хопёрец коснулся пальцами виска.
— Этим.
Первый урок мастер-наставник устроил сразу. Перед колодой он положил обычный нож, несколько прямых металлических стержней, плоские пластинки с острыми краями и небольшой топор. Кречет поднял один из стержней.
— Японцы называют такие стержни бо-сюрикенами, а плоские — хира-сюрикенами. Эти вот мне от айнов достались, — сказал Хопёрец, — названия запоминать необязательно. Важнее понять, для чего они годятся.
Мастер-пластун почти без замаха послал стержень в доску. Следом в щит вошли плоская пластинка, нож и топор. Потом наставник вытащил из кучи лосиных костей обломок ребра, заостренный черепок и короткую деревянную палочку. Кость застряла в дереве, черепок рассек ком сырой глины, а палочка сбила с веревки подвешенное яблоко.
— Так и ложкой убить можно, — уважительно присвистнул Рыжий.
— Можно. — Хопёрец перевел на него взгляд. — Только суп потом руками хлебать придется.
По строю пробежал смешок.
— Это не волшебство, — сказал Кречет. — Шагов с пяти даже ложка может быть опасна. С двадцати она скорее отвлечет внимание, но иногда и этого достаточно, чтобы спасти жизнь.
Мы с Семеном хорошо владели метанием ножей. Мне навык достался от Добрецова, а Бирюков служил в пластунской команде, да и свои родовые ухватки переданные отцами и дедами были у каждого, потому для нас это открытием не стало.
Однако Хопёрец заставил по-другому взглянуть на вещи вокруг. Кроме ножей мы метали камни, палки, металлические пластинки и обломки костей. Предметы он подбирал разной длины и веса. В настоящей схватке привычного ножа под рукой может не оказаться, зато с земли можно поднять камень, черепок или брошенный инструмент. Иногда достаточно не поразить противника, а отвлечь его.
У каждого предмета был свой баланс. От него зависели хват, сила броска и число оборотов в полете. Не почувствуешь сразу, толку не будет. Для этого и требовалось бросать снова и снова, каждый раз что-нибудь другое.
Лучше всего у меня выходило с ножами. Их вес и поведение в полете были привычны. Камень то уходил выше, то бил рядом с мишенью. Семен, напротив, быстро осваивался с любым предметом, лишь бы тот удобно лег в ладонь. Он несколько раз подбрасывал находку, будто взвешивал, нащупывал хват и почти сразу понимал, как бросить.
— Враг ждать не станет. Рука должна решить раньше головы. А для этого выучка нужна.
В следующие дни он взялся по-новому учить нас пользоваться слухом, зрением, обонянием и осязанием.
Нам завязывали глаза и по очереди проводили через лес. Требовалось различать шум воды, ветер в кронах, птицу, зверя и человека. Потом задачу усложнили: надо было определить, сколько людей прошло рядом, куда они двигались и где остановились.
Поначалу все сливалось в общий шум. Я слышал ручей, шорох травы и стук дятла, но не всегда понимал направление и не мог отделить важное от обычных лесных звуков.
Хопёрец ходил вокруг бесшумно, не задевая ни одной ветки. Пластуны Албазова на подходе к китайскому импаню двигались почти так же, но какая-то неуловимая разница все же была.
— Обычный человек слышит шум, — говорил он. — Охотник слышит, чего в этом шуме не хватает.
На следующем уроке нам наглухо залепили уши размятым воском. В тишине пришлось понимать жесты товарищей и ловить движение краем глаза. Хопёрец заставлял замечать чужую тень на траве, неестественно качнувшийся куст и круги на стоячей воде.
Чтобы научить слушать землю, он сперва уложил меня ничком. Я прижал ухо к грунту, но слышал только удары собственного сердца. Тогда наставник достал короткую бамбуковую палочку, упер один конец в сухой корень, а второй велел зажать зубами.
— Ухо тут спит, а зубы слушают, — пояснил Хопёрец.
Я стиснул палочку и затаил дыхание. Дробный стук передался прямо в голову: Семен, отошедший на полсотни шагов, наступил на корягу.
Рыжий хмыкнул:
— Меня такому еще дед учил. Только бамбука у нас на Кубани не было, пользовались камышом или осокой, желательно чтобы сухой полый стебель был.
Он вбил нож в тропу и велел мне прижаться ухом к рукояти, а сам ушел вперед. Шагов через триста Семен развернулся и зашагал обратно. Теперь я отчетливо слышал его приближение.
Хопёрец одобрительно кивнул и протянул Рыжему бамбуковую палочку:
— Возьми себе.
Сам он срезал тонкую сухую ветку, очистил ее, один конец упер в тот же корень, а другой велел мне зажать зубами. Шаги Семена передавались слабее, чем через бамбук, но все же различимо.
— Бамбук хорош, да не обязателен, — сказал Хопёрец. — Сухое дерево тоже слушать может.
Запахам наставник уделял не меньше внимания. Он совал нам под нос холщовые кисеты со здешним табаком-самосадом, оружейным маслом, дегтем и разными травами. Мы угадывали их вслепую, а потом выходили в подлесок, ловили запахи по ветру и выслеживали по ним человека.
— Ветер — первый доносчик, — говорил Хопёрец. — Человек может молчать. Его сапоги, махорка и железо молчать не умеют.
По его команде мы полдня ходили босиком по мху, речному отсеву, глине и каменистым перекатам, а глаза нам завязывали платками. Он учил ступать с носка на пятку. Голыми пальцами надо было нащупать сухой сучок или острый край голыша и замереть прежде, чем ветка хрустнет или камень скрипнет. Семен управлялся лучше остальных: пластунская выучка никуда не делась.
Тяжелее всего давалась неподвижность.
Хопёрец рассаживал нас в засаде и запрещал шевелиться. Комары садились на лицо, ноги затекали, по шее ползали муравьи. Стоило кому-нибудь прихлопнуть насекомое или изменить положение, как рядом бесшумно появлялся мастер-наставник.
— Дерево не думает, сколько ему стоять, — говорил старый пластун. — Оно стоит годами.
Мы заметили у Хопёрца странную привычку. Через день он уходил в низину за лагерем, разводил крохотный огонь и ставил над ним небольшой котелок. Топил сухими тонкими ветвями, так что дыма почти не было. Потом засыпал золу, возвращал дерн на место и приносил с собой маленький мешочек.
Время от времени старый пластун доставал оттуда белую липкую массу, катал между ладонями продолговатые комочки и ел отдельно от всех.
Рыжий наблюдал за ним с нескрываемым подозрением.
— Кречет, похоже, ему особый сыр выдает, — сказал он однажды. — Или тесто какое. Вон втихую лопает, а мы корешками давимся.
— Это не сыр.
— Откуда знаешь?
— Видел похожее в Сингапуре. Вареный рис, может быть чумиза.
— И чего он его в мешке мнет?
— Спроси сам.
— Еще чего. Я и так пойму.
В один из дней очередь добывать пищу дошла до нас с Семеном. Кривой показал участок реки, куда разрешалось идти, и выдал плетеную корзину.
— Соболь вчера порвал сеть, — сказал он. — Так что сами думайте.
Мы вырезали две остроги из молодых жердей, обожгли концы на общем костровище и заточили ножами. В мелкой протоке Рыжий полез в воду и стал гнать рыбу к каменистой косе, где ждал я.
— Наконец-то дело понятное, — сказал он.
Первая рыба сорвалась с моей остроги. Вторая ушла между ног Семена. Но через час мы все же набили корзину: несколько крупных рыбин и с десяток мелких.
На берегу принялись чистить улов. Я пластал самую крупную красную рыбу, когда рядом неслышно появился Хопёрец.
Наставник внимательно осмотрел добычу, раздвинул жабры одной рыбы и срезал с нее тонкий ломтик.
— Сырая, — заметил Семен.
