Ещё утром он обвинял меня, не желая проверить ни единого слова. Теперь он проверил. И ничего не нашёл.
— Здесь была камера, — прошептала я, чувствуя, как немеют губы. — Я помню запах. Помню сырость. Помню, как царапала стену, пока не сломала ногти. Я не сошла с ума.
Ассер перевёл взгляд на мои руки. На мгновение в его лице снова появилась боль. Настоящая. Почти невыносимая. Но он быстро спрятал её.
— Все свободны, — приказал генерал, обращаясь к слугам. — Оранжерею запереть. Утром вернуть плиты на место. Навести порядок.
Старший садовник осторожно поклонился.
— А цветы, ваша светлость? — спросил он, с тревогой поглядывая на вытащенные из земли растения.
— Спасите всё, что сможете, — распорядился Ассер, забирая у дворецкого сюртук. — Остальное замените.
— Этот сорт нельзя заменить, — напомнил садовник едва слышно. — Покойная герцогиня…
Руки Ассера замерли на чёрном сюртуке. Я поняла, чего ему стоил этот поиск.
Он позволил разрушить последнее место, которое любила его мать. Своими руками вырвал плиты возле её цветов. Рисковал погубить то, что отец хранил после её смерти.
Ради одного шанса доказать, что его жена не лжёт.
— Делайте, что можете, — произнёс Ассер после тяжёлой паузы. — Мать не простила бы мне только одного: если бы я пожалел цветы больше, чем человека.
Садовник опустил голову и поспешил прочь, увлекая за собой рабочих.
Дворецкий задержался у двери, глядя на перевернутую оранжерею. Вздох неодобрения вырвался из его груди, но был надежно спрятан за чопорностью.
— Доктор всё ещё ждёт? — спросил Ассер, не глядя в мою сторону.
Глава 14
Дворецкий почтительно склонил голову.
— Да, ваша светлость. Я распорядился, чтобы он оставался в доме.
— Пусть немедленно осмотрит госпожу Вельтер, — приказал генерал. — И если она снова попытается отказаться, напомните, что сегодня я уже исполнил одну её просьбу. Вторую исполнять не намерен.
Слова прозвучали заботливо.
Только интонация была той, которой генерал отправлял раненого солдата в лазарет, прежде чем вычеркнуть его имя из списка живых.
Дворецкий поклонился и оставил нас одних.
Снаружи сгущались сумерки. В стеклянных стенах отражались фонари, белые цветы и две тёмные фигуры, стоявшие друг напротив друга.
— Что теперь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Ассер застегнул последнюю серебряную застёжку. Чёрный мундир снова превратился в броню, под которой не осталось ни боли, ни сомнений.
— Теперь вы вернётесь в дом, примете ванну, поедите и позволите лекарю осмотреть вас, — перечислил муж ровным голосом. — Завтра поверенный объяснит вам условия развода.
У меня перехватило дыхание.
— Значит, всё это ничего не изменило? — спросила я, обводя рукой разрушенную оранжерею. — Ты сам искал. Ты видел, что я узнала место.
— Я видел, как вы привели меня в оранжерею, о которой вам рассказал отец, — ответил Ассер, и каждое слово давалось ему с трудом. — А затем предложили разрушить её в поисках помещения, которого здесь нет.
— Ты почти поверил мне, — прошептала я, потому что хотела хотя бы заставить его признать это.
Муж резко посмотрел на меня.
— Да, — признался Ассер после мучительной паузы. — На один час я почти поверил вам.
Его признание вошло под рёбра тонкой иглой.
Значит, я не ошиблась. Надежда действительно была. Целый час Ассер смотрел на меня и допускал, что я могла говорить правду.
А потом снова выбрал отца.
Грудь попыталась втянуть воздух, но сладкая духота оранжереи не прошла дальше горла. Кончики пальцев закололо, перед глазами задрожали огни фонарей.
— Тогда поверь ещё немного, — попросила я, делая шаг к нему. — Не ради меня. Ради той женщины, которой ты писал, что веришь больше, чем себе. Дай мне время найти другое доказательство.
На скулах Ассера заходили желваки.
— Той женщине я верил, — произнёс он глухо. — Я носил её письмо у сердца одиннадцать месяцев. А женщина, которая вернулась, обвиняет моего мёртвого отца, рассказывает о комнате без двери и требует, чтобы я продолжал верить, даже когда камень под нашими ногами доказывает обратное. Я убил цветы своей матери, чтобы найти доказательства вашей версии. Но так ничего и не нашел. Как вы думаете, чего мне это стоило? Сорвать каменные плиты, по которым я бегал, когда был еще мальчишкой… И всё ради вас…
— Я прошу еще шанс, — возразила я, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. — Может, мы просто не углублялись? Может, где-то сохранились какие-то карты, чертежи. Это поместье очень старое… Может, мы просто не все видели?
— Боюсь, что я сегодня не в силах участвовать в вашем представлении, — усмехнулся Ассер, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я бы хотел отдохнуть. И вам советую.
Я вздрогнула, словно он ударил меня.
Глава 15
Ассер это увидел. Его рука дёрнулась ко мне, но он заставил себя остановиться.
— Прошение о разводе остаётся в силе, — объявил муж, медленно опуская руку. — До решения суда вы можете жить в восточном крыле. Я не выставлю вас на улицу в таком состоянии. В память о том, что нас связывало.
— Благодарю за милосердие, ваша светлость, — произнесла я с горечью, вытирая слёзы ладонью. — Надеюсь, эта щедрость не повредит честному имени рода Вельтер.
В золотистых глазах Ассера вспыхнул огонь.
— Но если вы ещё раз обвините моего отца перед слугами или посторонними, — продолжил он пугающе тихо, — то покинете поместье в тот же день. Больны вы или нет.
— А если я найду доказательство? — спросила я, заставляя себя выдержать его взгляд.
Ассер взял меня за подбородок.
Его пальцы были горячими и пахли землёй. Прикосновение оказалось осторожным, почти нежным, но в глазах мужа стоял такой холод, что я перестала чувствовать собственное лицо.
— Тогда я встану перед вами на колени, Эльсвита, — пообещал он, отчётливо произнося каждое слово. — Но до этого дня не требуйте от меня предать память человека, который вырастил меня. Который после смерти мамы стал для меня всем.
Слово «колени» застряло где-то под сердцем.
Его большой палец всё ещё касался моего подбородка. Кожа под ним горела, и от этого осторожного прикосновения дрожь медленно спустилась по шее, прошла между лопаток.
Какая-то жалкая часть меня уже представляла Ассера на коленях. Представляла, как он узнаёт правду и снова называет меня своей женой.
Я ненавидела себя за эту надежду.
Ассер резко отпустил меня и направился к выходу. Возле двери он остановился и посмотрел на дворецкого, который всё ещё ждал снаружи.
— Проводите госпожу Вельтер в восточное крыло, — приказал муж сухим, официальным голосом. — И не оставляйте её одну, пока лекарь не закончит осмотр.
От этой запоздалой заботы стало ещё больнее. Ассер не верил ни единому моему слову, готовился развестись со мной, но всё равно не мог позволить, чтобы я снова упала.
Наверное, привычка заботиться обо мне умирала медленнее любви.
Муж больше не посмотрел в мою сторону. Чёрная фигура скрылась в вечерних сумерках, а его шаги быстро зазвучали по каменной дорожке.
Я отвернулась, не желая провожать его взглядом.
— Дайте мне одну минуту, — попросила я дворецкого, поспешно вытирая ладонью мокрые щёки. — Я не хочу, чтобы весь дом видел меня такой.
Дворецкий посмотрел на моё лицо, на дрожащие руки и деликатно отвёл взгляд.
— Разумеется, госпожа, — ответил он с почтительным поклоном. — Я буду ждать за дверью. Позовите меня, когда будете готовы.
Он вышел, но дверь предусмотрительно оставил открытой.
Я осталась среди разбитых плит и вырванных цветов. Несколько мгновений смотрела вслед Ассеру, всё ещё надеясь, что он вернётся. Что остановится на дорожке, выругается, снова позовёт каменщиков и прикажет разобрать оранжерею до основания.
Но его шаги стихли.
Глава 16
Вместе с ними умерла последняя надежда вернуть того Ассера, которого я ждала в темноте.
И странно — меня перестало трясти.
Пальцы медленно разжались. Я выпрямила спину, хотя от этого движения перед глазами потемнело. Вместе с надеждой исчезла слабость, которая всё это время заставляла меня цепляться за каждое его слово.
Больше я не стану просить его поверить мне. Не стану цепляться за его руки и напоминать, как сильно мы любили друг друга.
Я найду доказательство. Не ради нашего брака. Не ради человека, который уже подал прошение о разводе. Ради собственного имени. Ради женщины, чьё лицо вымарали со всех портретов этого дома.
За открытой дверью слышался спокойный голос дворецкого. Он велел одному лакею поторопить лекаря, другому — приготовить в восточном крыле горячую ванну и ужин. Рабочие переговаривались, складывая инструменты. Где-то по камню с тяжёлым стуком прокатился забытый молот.
Туберозы пахли всё сильнее.
Сладкий аромат наполнял лёгкие, лип к языку, смешивался с сыростью и возвращал меня в каменный мешок.
Я закрыла глаза. Где-то рядом капнула вода.
Один раз. Второй. Третий.
И вдруг звуки за дверью исчезли.
Не стихли постепенно. Не отдалились вместе с уходящими слугами. Просто оборвались.
В оранжерее воцарилась такая тишина, словно за стеклянными стенами больше не существовало ни поместья, ни людей, ни всего остального мира.
Я распахнула глаза.
Оставленная открытой дверь медленно двинулась с места.
— Подождите! — закричала я, бросаясь к выходу. — Я уже иду!
Дворецкий не ответил.
Дверь продолжала закрываться. Без скрипа, без порыва ветра, словно её тянула невидимая рука.
— Вы меня слышите? — позвала я, чувствуя, как холод поднимается от живота к груди. — Не закрывайте дверь!
Створка захлопнулась прямо передо мной.
Замок щёлкнул сам.
Я схватилась за ручку, но металл оказался таким холодным, что пальцы свело от боли. Дверь не поддалась.
За ней по-прежнему не было слышно ни единого звука.
А потом под снятыми плитами что-то тихо заскрежетало.
Я резко обернулась. Чёрная земля возле стены осталась неподвижной. В узком отопительном канале дрожал свет забытого фонаря.
