И вышел.
Отмыть темноту оказалось невозможно.
Две горничные трижды меняли воду. Грязь стекала с волос и тела, оседала на белых стенках ванны, забивалась под чисто обрезанные ногти. Служанки осторожно промывали каждую ссадину, а я сидела, обхватив себя руками, и смотрела на открытую дверь.
Закрыть её я не позволила.
Горячая вода согревала кожу, но внутри всё равно оставался холод. Он сидел в костях, в груди, в том месте на плече, которого коснулся покойник.
Когда одна из девушек взяла флакон с цветочным маслом, по ванной поплыл сладкий аромат.
Мне почудилась тубероза.
Горло мгновенно сжалось. Я выбила флакон из её рук и шарахнулась к стенке ванны, расплескав воду на пол.
— Уберите! — закричала я, закрывая рот ладонью. — Пожалуйста… Уберите этот запах! Любой другой, но не этот!
Испуганная горничная торопливо подхватила флакон и выбежала из комнаты. Вторая распахнула окно, впуская прохладный вечерний воздух.
Я сидела в воде, дрожала и ненавидела себя за эту слабость.
Старый герцог умер.
Камера осталась позади.
Я была дома.
Только дом больше не казался ни родным, ни безопасным
После ванны лекарь закончил осмотр, снова перебинтовал ступни и только потом позволил горничным переодеть меня в чистую ночную сорочку. Потом меня заставили съесть несколько ложек бульона. Каждый глоток причинял боль, желудок сводило, но лекарь сидел напротив и следил за ложкой с таким выражением, словно принимал важнейший экзамен.
Ассер вернулся, когда меня уже укладывали в постель.
На нём снова был чёрный мундир, застёгнутый до самого горла. Ни одного пятна земли, ни одной расстёгнутой пуговицы. Только влажные волосы выдавали, что он тоже успел привести себя в порядок.
Муж остановился в дверях.
Его взгляд прошёлся по моим распущенным волосам, задержался на лице, скользнул ниже, к тонкому кружеву у ворота ночной сорочки. В золотистых глазах вспыхнуло что-то горячее, знакомое, почти забытое.
Ассер тут же посмотрел на лекаря.
Но я успела заметить.
Тело тоже заметило. Под кожей разлилось предательское тепло, грудь болезненно напряглась под тонкой тканью, и я поспешно натянула одеяло до подбородка.
Ненавижу.
Ненавижу его за то, что он всё ещё может так на меня смотреть.
Ещё сильнее я ненавидела себя за то, что мне этого взгляда не хватало почти год.
— Жить будет, — сообщил лекарь, закрывая саквояж. — При условии, что несколько дней проведёт в постели, будет понемногу есть и не станет снова отправляться пешком в соседнее графство.
Ассер прислонился плечом к дверному косяку.
— В нашем браке оказалось много неожиданностей, — произнёс он с мрачной иронией. — Теперь выяснилось, что моя жена предпочитает путешествовать пешком.
— В вашем браке, судя по состоянию пациентки, вообще слишком многое выясняется с опозданием, — заметил лекарь и поднялся.
Усмешка исчезла с лица Ассера.
Доктор выдержал его взгляд и продолжил уже серьёзнее:
— Следы на руках подтверждают, что госпожа долго царапала каменную поверхность. Повреждения стоп подтверждают её рассказ о пешей дороге. Истощение тоже настоящее. Я не могу сказать, где она находилась и кто виноват.
Ассер замер.
Я тоже перестала дышать.
Это было не доказательством. Не опровержением писем. Не дверью в камеру.
Но впервые за весь день кто-то произнёс вслух, что хотя бы часть моих слов — правда.
Глава 23
— Благодарю, — ответил генерал после долгой паузы. — Вы можете идти.
Лекарь посмотрел сначала на него, потом на меня.
— Никаких успокаивающих капель, — предупредила я, заметив, как он потянулся к тёмному флакону. — Я не хочу снова проснуться и не понимать, где нахожусь.
Ассер резко повернул голову.
— Снова? — переспросил он, впиваясь в меня взглядом.
Я поняла, что сказала лишнее.
— Перед тем как меня заперли, меня чем-то опоили, — объяснила я, сжимая край одеяла. — Я помню запах. Потом тело стало тяжёлым, и я потеряла сознание.
Муж несколько секунд молчал. Его лицо медленно превращалось в ту самую непроницаемую маску, за которой он прятал всё, что не хотел показывать.
— Капель не давать, — распорядился Ассер, обращаясь к лекарю. — Ничего, что может затуманить её сознание.
Доктор убрал флакон.
— Тогда она будет плохо спать, — предупредил он, застёгивая саквояж.
— Я вообще не хочу спать, — призналась я, глядя на огонь в ближайшей лампе.
Лекарь ушёл. Горничные начали убирать окровавленные бинты и миски с водой. Одна из них подошла к столику возле кровати и потянулась к лампе.
Я увидела её руку возле фитиля.
Внутри что-то оборвалось.
— Не гасите! — закричала я, вскидываясь на постели.
Комната качнулась. Раны на ладонях отозвались болью, но я уже вцепилась в запястье служанки и не могла разжать пальцы.
Девушка испуганно смотрела на меня.
Я отпустила её и отдёрнула руку, словно обожглась.
— Простите, — прошептала я, чувствуя, как от унижения горят щёки. — Просто оставьте свет. Хотя бы эту лампу. Чтобы не было темноты.
Служанка неуверенно посмотрела на Ассера.
Муж стоял возле двери и смотрел на меня.
Ни насмешки, ни презрения на его лице не было. Только слишком пристальное внимание.
Он перевёл взгляд на три лампы, горевшие в спальне, подошёл к каждой и проверил резервуары с маслом.
— Наполните их до краёв, — приказал Ассер горничной. — Поставьте ещё одну возле двери. До утра здесь не должен погаснуть ни один огонь.
— Да, ваша светлость, — поспешно ответила девушка, забирая лампу.
Я смотрела на мужа и не знала, что сказать.
Благодарить его не хотелось. Эта маленькая забота ничего не меняла. Завтра должен был приехать поверенный. Прошение о разводе оставалось в силе. Ассер по-прежнему верил мёртвому отцу больше, чем живой жене.
Но он понял, что я боюсь темноты.
Как когда-то помнил, что я не люблю слишком горячий чай, не выношу запах лаванды и всегда мёрзну по ночам.
— Ваши прежние комнаты останутся закрыты, — сообщил муж, возвращая между нами безопасный холод. — До решения суда восточное крыло будет в вашем распоряжении. Мои комнаты находятся в западном. Слуги предупреждены, что мы живём раздельно.
Слова упали тяжело и окончательно. В разных частях дома. Не муж и жена. Два посторонних человека, ожидающих решения суда, чтобы окончательно стать чужими
— Не беспокойтесь, ваша светлость, — произнесла я, заставляя себя улыбнуться. — Я не перепутаю дорогу и случайно не окажусь в вашей спальне.
Ассер посмотрел на меня из-под полуопущенных ресниц.
Глава 24
— Раньше вы находили её без особого труда, — напомнил он негромко.
Щёки вспыхнули ещё сильнее.
Я вспомнила ночи, когда тайком пробиралась к нему после ссор. Вспомнила, как Ассер просыпался ещё до того, как я касалась двери, и молча приподнимал край одеяла.
Иногда мы продолжали сердиться друг на друга до самого утра.
Но спали всё равно вместе. Генерал тоже вспомнил. Это было видно по его взгляду, задержавшемуся на моих губах.
Между нами натянулось что-то горячее, болезненное. Воздух стал густым, словно для одного вдоха требовалось слишком много усилий.
Первым отступил Ассер.
— Отдыхайте, госпожа Вельтер, — произнёс он, снова превращаясь в чужого холодного генерала. — Завтра будет тяжёлый день.
— Для нашего брака или для меня? — спросила я, не в силах удержать горечь.
Муж взялся за дверную ручку.
— Разве это теперь не одно и то же? — ответил он, не оборачиваясь.
Дверь закрылась.
А я ещё долго смотрела на неё, слушая удаляющиеся шаги.
Я уснула, повернувшись лицом к свету.
Ближайшая лампа горела на столике. Её ровное золотистое пламя отражалось в стекле, дрожало на стене и обещало, что темнота больше не вернётся.
Я повторяла себе это, пока веки не стали тяжёлыми.
В комнате светло.
Дверь не заперта. За стеной находятся слуги. Старый герцог мёртв.
Я проснулась в кромешной темноте. Я открыла глаза и увидела темноту. Именно темнота меня разбудила. Она лежала на лице, забивалась в рот и нос, давила на грудь. Густая, холодная, бесконечная.
Несколько мгновений я не понимала, где нахожусь.
Потом память услужливо подсказала.
Камера.
Я всё ещё в камере.
