— Это звездец…
Теперь у меня ровно одна задача. Добраться до дома быстрее, чем эта волшебная ночь успеет устроить ещё один сюрприз.
Глава 4. Рита
Если бы кто-нибудь час назад сказал мне, что я встречу Новый год с двумя чужими детьми, я бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска.
Малыш начинает ёрзать в люльке. Лицо краснеет, рот складывается трубочкой, а потом широко открывается, и через секунду помещение наполняет звук, который я бы официально признала сиреной.
— Он опять плачет, — стону я, хватаясь за голову. — Почему он всегда плачет?
— Потому что младенцы не умеют говорить, — пожимает плечами Соня.
Слишком мудрая девочка для своих лет. Слишком.
Даня орёт ещё громче.
— Может… — протягиваю я, пытаясь перекричать этого маленького чертенка. — Он хочет есть?
— Нет, — уверенно отвечает Соня, — если бы он хотел есть, он бы кричал по-другому.
Я промаргиваюсь, раскачивая люльку. Взять малыша на руки — для меня подвиг. Он ведь такой крохотный и изворотливый. Да пока я с него снимала комбинезон, думала, умру от стресса.
— По какому другому?
— Ну, вот так: «Уа-уа-уааа!» — пытаясь изобразить, Соня разводит руки в стороны и почти подпрыгивает.
— Слушай, — вздыхаю, — он одинаково кричит. У меня уже в ушах пульсирует.
Соня думает пару секунд, глядя на Даню, затем авторитетно говорит:
— Он, наверное, обкакался.
— Что?..
— Он всегда так плачет, — объясняет она внятно. — И личико у него такое. И глаза вот такие. И запах потом идёт. Очень сильный.
— П-п-прекрасно, — заикаюсь я. — И что… нам теперь делать?
— Надо понюхать, — уверенно заявляет Соня. — Или посмотреть. Проверить, — вскидывает указательный пальчик вверх.
— Нет!
— Рита, — Соня смотрит на меня, как на безнадёжную ученицу, — без этого никак. Надо понять, какает он или нет.
— Я не буду нюхать ребёнка! — шиплю я. — Я считаю себя очень хорошим человеком, но у всего есть предел. И он начинается в районе грязного подгузника.
— Ладно, — вздыхает Соня, — я сама.
Прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется над люлькой, втягивает носом воздух и делает такое лицо, будто ей одновременно дали съесть лимон и горчицу.
— Точно, — выдыхает она, морщась. — Он обкакался.
— Спасибо… — бормочу я. — И что теперь?
— Теперь надо поменять ему подгузник, — отвечает Соня.
— Я никогда этого не делала! — почти кричу. — Даже на куклах!
— Не переживай. Я видела, как Саша делала, — говорит она, уже вытаскивая из сумки пачку подгузников и влажные салфетки. — Ты взрослая. У тебя получится.
— Спасибо за веру в меня, но!.. Я открою тебе секрет. Взрослые мало чем отличаются от детей.
Но спорить уже бессмысленно. Через минуту я стою над мальчишкой, вооружённая салфетками. Руки дрожат, малыш кричит, а Соня сидит рядом и смотрит с прищуром, как ревизор из службы качества.
— Снимай штаны, — спокойно инструктирует она.
— Он не в штанах, он в каком-то… скафандре!
— Это комбинезон. Дёрни вот тут.
Я дёргаю. Кнопки щёлкают. Комбинезон раскрывается. Запах усиливается, и к горлу подкатывает тошнота.
— Господи Иисусе… — шепчу я, закрывая нос локтем. — Он что, ел что-то ядовитое? Хотя не удивлюсь, если эта горе-кукушка кормила грудничка какой-нибудь сосиской в тесте. Сомневаюсь, что она пожертвовала своей прекрасной грудью.
— Я люблю сосисочки в тесте, — оживляется малышка, ерзая на коленках.
Я не отвечаю, борюсь за жизнь и за возможность оставить мандаринки внутри себя.
Набираю побольше воздуха в легкие и задерживаю дыхание.
Даня извивается, попа открыта миру, салфетки летят в разные стороны, подгузник, кажется, живёт собственной жизнью, не желая сворачиваться.
— Быстрее, — подгоняет Соня. — Или он сейчас руками туда полезет. Он любит.
— Не-е-ет! — рычу я, ускоряясь. Еще чуть-чуть — и перед глазами полетят темные пятна от нехватки кислорода.
Эти минуты проходят как в аду. Но случается очередное новогоднее чудо! Ребенок чист. Одет. Дышит ровно и почти не кривит личико.
Я бухаюсь на пятую точку, даря малышке нервную улыбку, отталкивая от себя вонючий сверток, намекая, что его нужно как можно быстрее выкинуть. Соня все понимает, хватает его и несется куда-то.
— Я прошла посвящение, — шепчу я. — Я теперь мать-героиня. Мне орден положен. Или хотя бы шоколадная медалька. Нет, — кривлюсь, — шоколадную точно не хочу.
— Тебе нельзя шоколад. У меня аллергия, — напоминает Соня, возвращаясь.
И вновь раздается настойчивый звонок в дверь. Складывается впечатление, что я снимаюсь в ситкоме. А где закадровый смех, чтобы я поняла, в какой момент мне весело?! Может, это розыгрыш и тут действительно спрятаны камеры? Такого просто не может быть в реальной жизни! Я верчу головой. Конечно же, их нет.
Я поднимаюсь на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Только не опять, — шепчу я и бреду в прихожую.
Перед тем как открыть дверь, я осторожно заглядываю в глазок. И вижу мужчину. Уже что-то.
Молодой, симпатичный, но какой-то дерганый и явно злой. Брови сведены на переносице, губы сжаты в одну линию.
— Покажите руки, — кричу, не открывая.
Мужчина поворачивается, смотрит в район глазка.
— Чего? — спрашивает он глухо.
— Руки! — повторяю я строго. — Покажите, что у вас в руках. И сразу предупреждаю: если там ещё один ребёнок, я не открою!
Он поднимает ладони на уровень глазка, растопырив пальцы.
Вздыхаю с облегчением.
— Теперь скажите, — уточняю подозрительно, — у вас точно нет детей с собой?
Он явно озадачен. Лоб нахмурил ещё сильнее.
— Нет! — отчеканивает он. — У меня нет детей с собой.
— Ну хоть что-то хорошее, — я продолжаю допрос. — Тогда кто вы?
Он запрокидывает голову, закрывает глаза и рявкает:
— Я… — скалится, а потом более мирно продолжает: — Моя бывшая должна была оставить здесь ребёнка. Я приехал за сыном.
— Очень мило, — сухо отвечаю я. — Но ребёнка я первому встречному не отдам. Хотите забрать, докажите, что вы отец.
Он отшатывается назад, будто я плюнула ему в лицо.
— Я и занимаюсь этим, — процедил мужчина. — Оформляю документы. Анализы, черт возьми. Заявления, суды! Вы понимаете, что это не делается за пять минут?
— Прекрасно понимаю, — парирую я. — Но дверь вам всё равно не открою. Сначала доказательства, потом дети.
— Да какие, к чёрту, доказательства?! — он почти переходит на рёв. — Хочешь тест ДНК по видеосвязи сделать? Может, паспорт показать? Мы что тут, на пункте выдачи заказов?!
— Паспорт можно, — честно отвечаю. — Но даже если вы покажете паспорт, я не знаю, как зовут отца ребёнка. Так что это тоже не доказательство.
Он проводит ладонью по лицу, явно сдерживая желание удариться лбом о деревянное полотно.
— Слушайте… — его голос становится ниже. — Там мой сын. Мой. И я сейчас собираюсь его забрать.
Я крепче хватаюсь за ручку двери, готовясь отражать атаку.
— Проблема в том, что пока все, кто приходил к этой двери, приносили мне детей. А не забирали. Так что простите, но я не готова поверить вам на слово.
Он делает шаг ближе, смотрит прямо в глазок.
— Хорошо, — выдыхает он. — Ладно. Хочешь по-плохому…
Длительная пауза.
— Я сейчас позвоню вашему работодателю. И если вы и правда няня, как сказала Саша, то он объяснит вам, кто я.
— Какому ещё работодателю? — бормочу себе под нос. — Пупсику? Да звоните, пожалуйста. Вы сейчас сильно удивитесь, — пробормотала я себе под нос и нервно рассмеялась.
Резким движением мужчина достает из кармана пальто телефон и долго смотрит на дисплей, водя по нему пальцем. Все же прикладывает его к уху и начинает расхаживать перед дверью туда-сюда.
Уж не знаю, звонит он Пупсику или кому другому, но на лице у него только отрицательные эмоции. Он начинает ускоряться, кажется, еще чуть-чуть — и под его ногами не просто начнет таять лед, а задымятся доски. В какой-то момент он останавливается, смотрит на дверь злющим взглядом, потом с остервенением чешет затылок и сбрасывает вызов.
— Раунд два, — шепчу и жду.
Мистер пальто, недолго думая, подлетает к двери и громко стучит кулачищем.
— Открой дверь, я разговаривал с Олегом, он сказал впустить меня.
— Я не слышала этого, — ответила я и затаила дыхание. — Мне нужно ему позвонить и самой уточнить, — беру незнакомца на слабо. Если он не отец, то сейчас постоит немного и уедет.
Но он выбрал другую стратегию. Подошел к глазку вплотную и прорычал:
— Если не отдашь ребенка, я вызову полицию. И поверь, у меня достаточно связей, чтобы устроить тебе поганую жизнь на ближайшие пару лет.
— Вот говнюк, — ругнулась я и мысленно хлопнула себя по губам. Соня стояла в нескольких шагах от меня и прислушивалась к нашему разговору.
— Кто там? — спросила она шепотом.
— Не знаю. Говорит, отец Даньки.
— Да? — оживилась она. — Дядя… дядя… не помню, как его зовут.
Малышка отдернула занавеску и прилипла носиком к стеклу, всматриваясь в темноту.
— Ну что? Он?
— Ага, — радостно закивала. — Я помню его. У него еще ножка болит. Он ходит вот так, — изобразила хромающего человека.
Я припала к глазку.
— И правда хромает.
