— Дядя Егор! — выдала Соня.
— Ясно, — я прикусила губу и спросила громко. — А у вас паспорт есть?
Мужчина хорошенько выругался, но через несколько секунд я увидела, как он тычет документом в глазок.
— Этого достаточно?
— А вы могли бы не дергать рукой? — попросила я, прищурившись.
— Откройте дверь и нормально прочитаете.
— Ага, сейчас, — фыркнула я, сфокусировавшись на мелькавших буквах. — Так… Кузьмин… Егор… Алексеевич, — медленно читаю. — Имя совпало… Сонь, это точно он?
— Он!
Ну, раз уж подтверждено маленьким экспертом, выбора у меня нет. Я буквально на пару сантиметров приоткрываю дверь. Егор тут же вваливается внутрь вместе с порывом ледяного воздуха, но в последнюю секунду резко останавливается.
— Простите, — выдыхает он, выпрямившись. — Я… я очень спешу.
— Неудивительно, — ворчу и закрываю дверь. — Проходите. Даня в комнате.
Он идёт за мной быстро, и едва мы доходим до ковра, где стоит люлька, Егор замирает.
За секунду на его лице пропадает злость. Вместо неё проявляется страх.
— Даня… — хрипло произносит он, приседая рядом, протягивает ребенку руки, и сразу становится очевидно: с младенцами он на “вы”. Руки у него жёсткие, словно деревянные, пальцы напряжены. Он пытается поднять Даню, делает это аккуратно и медленно.
Я ловлю блеск пота у мужчины на висках.
— У меня мало опыта… — признаётся он неловко, глядя на меня виновато. — Только племяннику пару раз подгузник менял.
— Ну, ваш опыт куда больше моего, — отвечаю я, вспоминая недавнюю войну с комбинезоном и содержимым подгузника. — Я сегодня прошла экспресс-курс на выживание.
Соня восторженно кивает:
— Рита крутая! Она раньше вообще боялась детей. А теперь Даню помыла, одела, и он даже не умер!
— Спасибо, Соня. Именно такая формулировка полностью все отражает, — вздыхаю я.
Но девочку уже понесло:
— А ещё, дядя Егор, помнишь, как вы с папой катались по лестнице? Так смешно было! Бух-бух-бух!
Егор покашливает.
Я приподнимаю бровь. Катались по лестнице? Очень похоже на “подрались и скатились кубарем”.
Он бросает на Соню взгляд, который можно расшифровать как "Пожалуйста, молчи", но девочка, кажется, обожает рассказывать тайны взрослых с милой улыбкой на губах.
— Они так смешно ругались! — добавляет Соня. — Папа сказал: "Я тебе щас…" И бац! И вы покатились!
Мужчина краснеет, бормочет что-то про веселье и смех, собирает малыша и, поблагодарив, идет к выходу.
— Хорошего Нового года, — бросает дежурную фразу.
— И вам, — отвечаю я, открыв дверь и всматриваясь в толпу на улице. Компания людей шла к нашему дому. Ну как к нашему? К дому Пупсика.
Детей с ними не было. А это не просто плюс — это плюсище!
— Эй, дуреха! — знакомый голос заставил меня выйти на крыльцо. — Рит, только ты могла так глупо перепутать дома, — Поля шла ко мне с широкой улыбкой на губах. — Вот наш дом, — она показывала на коттедж, что стоял через дорогу, с приветственно открытой дверью. — Скажи спасибо оленю и мне, это я его увидела в окно.
Глава 5. Олег
Дорога домой тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. Фары резали снежную мякоть, дворники скрипели по стеклу, а я каждые десять секунд ловил себя на одном и том же желании — вдавить газ до пола.
Нельзя. Не хватало улететь с обочины.
Руки на руле сведены до онемения. Плечи деревянные. Мысли скачут. Соня. Няня. Даня. И Саша наверняка в блестящем платье где-нибудь в ВИП-зале аэропорта. Вот она точно сейчас ни о чем не волнуется. Если только о задержке рейса по погодным условиям.
А с кем я оставил дочь?
Блондинка в шубе, каблуки, растерянный взгляд. Я не спросил ни фамилию, ни документы, ни черта вообще. Просто схватил и втянул ее в дом.
— Гений, Горин, — ворчу я себе под нос. — Просто гений.
Телефон лежит в подстаканнике. Молчит, но я всё равно время от времени смотрю на него, словно силой взгляда могу заставить появиться сообщение: “Олег, у нас всё хорошо”.
Размечтался.
Тишина заканчивается довольно быстро. Экран вспыхивает незнакомым номером.
Я хмурюсь. “Ненавижу незнакомые номера”, — рычу про себя.
— Да, — рявкаю я, не утруждаясь вежливым расшаркиванием.
— Олег Горин? — мужской уставший голос.
— Он самый, — отвечаю так же коротко. — Кто это?
Пауза долю секунды.
— Кузьмин. Егор.
Я на мгновение прикрываю глаза, хотя это последнее, что должен делать человек за рулём.
— Слушаю, — выдыхаю, стискивая руль до скрипа кожи под ладонями.
— Саша сказала, что сегодня у вас работает няня и она оставила у вас моего сына, — без предисловий говорит он.
— Оставила, — подтверждаю глухо.
— Я уже был у вас дома, — продолжает он. — Няня меня не пустила. И не пустит, пока не убедится, кто я такой.
— Умная девочка, — вылетает у меня автоматически.
На том конце тишина.
— Угу. Олег, ты можешь с ней связаться? Сказать, что я действительно отец. И что имею полное право забрать своего сына.
Мысли на секунду вязнут. Связаться… Телефон Сони выключен. Телефона «няни» у меня нет. И, по-хорошему, мне стоило бы сперва признаться, что это вообще не няня.
— У меня, — выдыхаю я, — не получается до неё дозвониться.
Технически — правда.
— Как это? — в голосе Егора нарастает раздражение. — Ты что, не оставил контактов?
Ненавижу, когда мне задают вопросы, на которые есть только один ответ: “Я облажался”.
— Ситуация вышла, — подбираю слово, — нестандартная. Агентство в последний момент дало заднюю.
— Классика, — сухо отзывается он, судя по всему, не понимая, что именно я имел в виду. — Но я хочу забрать своего сына.
— Извини, но, пока я не вернусь, это невозможно.
— Предлагаешь сидеть под дверью? — рявкает он, но почти сразу предлагает решение проблемы: — Может, ты объяснишь ей, что я не маньяк. Я передам телефон. Не знаю, подсуну под дверь. Передам в окно. Дверь она отказывается открывать.
— Попробуй, — произношу я.
Егор шумно выдыхает, словно собирается добавить что-то непечатное, но передумывает.
— Ладно. Я перезвоню.
Связь обрывается.
Я бросаю телефон обратно в подстаканник и смотрю на часы.
23:21.
Если Соня встретит Новый год без меня — я себе этого не прощу.
Я давлю сильнее на газ, насколько позволяет дорога. Снег летит в лобовое, трасса блестит ледяными разводами. Поворот. Второй. Пытаюсь понять, сколько еще нужно времени, чтобы добраться до дома.
Телефон вновь вибрирует.
— Да.
— Забрал пацана, — голос у Кузьмина всё ещё напряжённый, но уже без истерических нот. — Она всё-таки открыла. Извини за все… — ворчит он неловко. — И спасибо. В общем… С наступающим, Горин.
Я промаргиваюсь.
— Ага. И вас… С наступающим.
Проезжаю через шлагбаум, даже не замечая, кто там в будке, — автоматикой поднимает. Паркуюсь у самого крыльца, колёса зарываются в снег. Вылетаю из машины, одним движением захлопываю дверь.
Ключ.
Поворот замка.
Дверь распахивается. Не раздеваясь, захожу в дом. И в гостиной застываю.
Мой дом.
Мой спокойный чистый дом сейчас вызывает желание перекреститься.
Гостиная выглядит так, будто здесь прошёл похабный корпоративчик. Конфетти на ковре. Хлопушки валяются под столом. На журнальном столике пустые стаканы. Какие-то блёстки на диване. Спасибо, елка стоит прямо. И в центре этого безумия она. Моя «няня».
Девушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу, платье искрится, волосы растрёпаны, а на коленях гора шкурок от мандаринов.
Она поднимает фужер, между прочим, из моего набора и, заметив меня, лучезарно улыбается.
— О! — вскидывает руку, делая это так, будто мы давние друзья. — С Новым годом, Пупсик!
Я замираю. Не образно — буквально. Слово бьет по нервам. Пупсик.
Щёлк.
Где-то внутри отзывается неприятной тянущей болью. Так меня называла мать Сони, когда я был тяжелее на двадцать килограммов, зажирал стресс всем, что к полу не прибито, и делал вид, что мне плевать. Когда это слово было якобы «ласковым», а на самом деле снисходительным и унижающим.
Сейчас я хожу в зал, слежу за питанием и не позволяю себе слабостей. И уж точно не позволяю посторонним людям называть меня так.
Я делаю шаг в гостиную, снимаю куртку, бросаю, не глядя, куда-то в угол.
— Не называй меня так, — говорю спокойно.
Девушка моргает, в её глазах мелькает удивление. Потом усмехается и делает маленький глоток из фужера.
— Хорошо, — тянет она. — Соня сказала, что в семье вас так называют.
— Мы с вами не семья, — отрезаю я. — И даже не знакомые, — окидываю взглядом гостиную. — И что, чёрт возьми, здесь произошло?
Она оглядывается вокруг, театрально осматривает последствия собственных действий.
— Новый год, — пожимает плечами. — Вы разве не видите? Конфетти, хлопушки…
