Это стоило предательства. Это стоило ареста.
Возможно, это даже стоило жизни.
Глава 7
Камера в подвале форта пахла сыростью, мочой и старой кровью. Вероника сидела на гнилой соломе, прислонившись спиной к каменной стене, и думала о том, что еще вчера в этой же камере умирала в агонии индейская женщина. От рук Виолетты.
Теперь дочь палача сама стала пленницей.
Руки были связаны грубой веревкой, лодыжки — скованы цепью, прикрепленной к кольцу в стене. Полковник не рисковал — даже собственную дочь держал как опасную преступницу.
За толстой дубовой дверью слышались голоса. Офицеры совещались, решая ее судьбу. Время от времени разговор переходил на крик — видимо, мнения разделились.
Вероника закрыла глаза и попыталась не думать о том, что ее ждет. В XVIII веке предательство каралось смертью. Особенно во время войны. Особенно когда предатель — член семьи командира.
Тяжелые шаги в коридоре. Лязг ключей. Дверь распахнулась, и в камеру вошел полковник Харрингтон. Один.
— Виолетта.
— Папа.
Он подошел ближе и опустился на корточки перед дочерью. В свете факела его лицо казалось измученным.
— Последний раз спрашиваю — что с тобой произошло?
— Я же сказала. Изменилась.
— За одну ночь? Из садистки в защитницу дикарей?
— Люди иногда прозревают.
Харрингтон покачал головой:
— Нет. Так не бывает. Ты либо сошла с ума, либо... — он сделал паузу, — либо ты не моя дочь.
Не твоя дочь. Если бы он знал, как близко к истине.
— Я та же Виолетта, которая выросла в этом форте.
— Докажи.
— Как?
— Расскажи что-нибудь, что знала только моя дочь.
Ловушка. Вероника знала о Виолетте только то, что прочитала в архивах. Семейных тайн, детских воспоминаний, интимных разговоров — ничего этого у нее не было.
— Я помню, как мама умирала от лихорадки, — попробовала она.
— Это знает весь форт. Что-то личное.
— Папа, зачем эти игры? Важно не то, кто я, а то, что я сделала правильно.
— Правильно? — Полковник резко встал. — Ты предала собственную семью! Собственную страну!
— Я спасла невинных людей.
— Невинных? — Харрингтон рассмеялся, но смех был полон боли. — Эти "невинные" убили твою мать, Виолетта. Или ты забыла?
Что? Вероника удивленно посмотрела на отца. В архивах говорилось, что жена полковника умерла от болезни.
— Мама умерла от лихорадки...
— Мама умерла от отравленной стрелы, — отрезал Харрингтон. — Во время нападения на наш обоз три года назад. Тебе было шестнадцать. Ты держала ее за руку, когда она умирала.
Вероника почувствовала, как мир поплыл перед глазами. Она не знала этой истории. В официальных документах причиной смерти указывалась болезнь.
— Я... я плохо помню тот день...
— Не помнишь? — Полковник присел снова, на этот раз совсем близко. — Ты поклялась над ее телом, что отомстишь каждому дикарю в этих лесах. Ты сказала мне: "Папа, я буду убивать их до тех пор, пока не останется ни одного".
Клятва над телом матери. Вот откуда взялась жестокость Виолетты.
— Люди говорят разные вещи в горе...
— А потом ты сдержала слово, — продолжал полковник. — Первого дикаря ты убила в семнадцать. Собственными руками. Помнишь?
— Нет...
— Молодой воин, который участвовал в нападении на обоз. Мы поймали его через месяц. Ты требовала, чтобы я позволил тебе отомстить лично.
Харрингтон говорил с болью человека, который вспоминает дорогие моменты:
— Ты была так прекрасна в своей ярости, дочка. Такая решительная. Такая безжалостная. Я гордился тобой.
Гордился дочерью-убийцей. Каким монстром был этот человек?
— Папа, даже если все это правда...
— Если? — Харрингтон схватил ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты забыла даже это? Тогда напомню подробности.
Его голос стал жестким:
— Ты связала его в этой же камере. Раздела догола. И резала ножом три часа, пока он не умер от потери крови. А когда все закончилось, ты плакала. Не от жалости — от радости. Ты сказала мне: "Папа, я чувствую, что мама может теперь покоиться с миром".
Вероника содрогнулась. Виолетта мстила за мать. Это объясняло ее садизм — не врожденную жестокость, а направленную ненависть.
— И после этого, — продолжал полковник, — ты говоришь мне о невинных дикарях? О христианском милосердии?
— Месть не воскресит маму.
— Нет. Но она дает смысл жизни. — Харрингтон отпустил ее лицо. — Или давала. До сегодняшнего дня.
Он встал и отошел к двери:
— Офицеры требуют военного трибунала. За государственную измену полагается расстрел.
— И ты согласишься?
— Я не знаю, что делать, — впервые в голосе полковника прозвучала человеческая слабость. — Если ты моя дочь, я не могу тебя убить. Если ты не моя дочь... тогда кто ты?
Вероника посмотрела на мужчину, который был одновременно ее врагом и отцом тела, в котором она жила.
— Я тот, кем должна была стать Виолетта. Если бы выбрала прощение вместо мести.
— Прощение? — Харрингтон остановился у двери. — Ты хочешь, чтобы я простил убийц твоей матери?
— Я хочу, чтобы ты перестал убивать невинных людей ради мертвых.
— Они не невинные!
— Дети невинные. Женщины невинные. Старики невинные.
— Дети вырастают воинами. Женщины рожают воинов. Старики их учат.
Логика геноцида. Вероника слышала такие аргументы в исторических документах. Всегда одни и те же оправдания для массовых убийств.
— Папа, послушай себя. Ты говоришь как...
— Как что?
— Как человек, который потерял душу.
Тишина. Полковник стоял спиной к ней, и Вероника видела, как напряглись его плечи.
— Душу я потерял три года назад. Вместе с женой. — Он повернулся. — А ты была единственным, что у меня осталось. Единственным человеком, который понимал мою боль.
— Я понимаю твою боль. Но я не буду убивать ради нее.
— Тогда ты мне больше не дочь.
Слова прозвучали как приговор.
— Папа...
— Завтра трибунал. Готовься к смерти.
Харрингтон направился к выходу, но остановился у порога:
— Кстати, сегодня ночью мы нашли их новый лагерь. Тех, кого ты спасла. Завтра на рассвете нападем снова.
Сердце Вероники екнуло:
— Как нашли?
— Один из беглецов отстал от группы. Старик. Еле ноги волочил. — Полковник усмехнулся. — Мы его допросили. Очень убедительно.
— Ты убил старика?
— Я узнал, где прячутся остальные. Результат важнее методов.
— Папа, не делай этого!
— Слишком поздно. Приказы уже отданы. На рассвете отряд выдвигается к их новому лагерю. — Харрингтон сделал паузу. — Интересно, попытаешься ли ты снова их предупредить?
Издевательство. Из камеры она никого не предупредит.
— А знаешь, что самое забавное? — продолжал полковник. — В новом лагере есть дети. Много детей. Те самые невинные, за которых ты переживаешь.
— Папа, прошу тебя...
— Прощения больше не будет, дочка. Ни для них, ни для тебя.
Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке. Вероника осталась одна в камере, где еще недавно умирала жертва Виолетты.
Но хуже одиночества была беспомощность. Где-то в лесу индейцы устраивались на ночлег в новом лагере, думая, что в безопасности. А на рассвете их найдет смерть.
И она ничего не может сделать.
Вероника попыталась освободиться от веревок, но узлы были затянуты профессионально. Попыталась разорвать цепь — бесполезно. Кричала, звала на помощь — никто не отвечал.
Часы тянулись бесконечно. За маленьким зарешеченным окошком темнота постепенно сменялась серым предрассветным светом.
Где-то наверху слышались приготовления к выезду. Лязг оружия, ржание лошадей, команды офицеров. Еще одна резня готовилась начаться.
И снова Вероника была бессильна ее остановить.
Но внезапно она услышала что-то еще. Тихие шаги в коридоре. Кто-то приближался к камере. Не тяжелая поступь солдат — легкие, осторожные шаги.
Ключ повернулся в замке. Дверь медленно приоткрылась.
— Мисс Виолетта? — шепот Молли. — Вы здесь?
