смотрел, как беременная вдова моего брата водит ладонью по пояснице. Не просто
беременная. Моя. Не вдова — моя женщина, которую я однажды взял, а потом позволил
проснуться рядом с ложью. Мой ребенок под ее сердцем. Моя ошибка, у которой были
мягкие губы, злые глаза и привычка закрывать дверь перед моим лицом.
Она остановилась у окна и наклонилась, упершись ладонью в подоконник. Вторая рука
легла под живот, будто он стал слишком тяжелым. Сорочка скользнула выше по бедру,
открывая узкую полоску кожи над коленом, и мой член налился так резко, что пришлось
откинуться в кресле и стиснуть подлокотник.
— Блядь.
Охранник у дальней стены сделал вид, что не слышал. Умный. Я платил ему не за
слух. Лина выпрямилась, но не сразу. Ее лицо отразилось в темном стекле — бледное,
усталое, с тенями под глазами. Она прикрыла веки и несколько раз глубоко вдохнула.
Потом прижалась лбом к окну. На стекле возникло мутное пятно от дыхания и медленно
исчезло. Я смотрел на это пятно, пока оно не растворилось полностью. Если дышит,
значит, жива. Если жива она, жив ребенок. Если живы оба, я еще никого не убил за то, что
мне страшно. Страх был для меня непривычной физиологией. Я знал ярость: она
собиралась в ладонях и требовала чужой гортани. Знал ненависть: холодную,
терпеливую, способную ждать годы. Знал похоть: тяжелую, прямую, безжалостную, после
которой женщины уходили довольными и навсегда. Но страх оказался другим. Он не бил в
голову, не ускорял пульс. Он медленно раздвигал ребра изнутри, будто между ними
вгоняли клин, и оставлял меня сидеть перед экраном с невозможностью сделать хоть
что-нибудь, кроме как считать ее вдохи.
Лина снова пошла по комнате. На третьем повороте качнулась. Я уже стоял, когда она
ухватилась за спинку кресла.
— Альфредо на территории? — спросил я.
— Нет, дон Монтеверде.
— Через двадцать минут будет.
Охранник потянулся к телефону, но я набрал врача сам. Он ответил на первом гудке.
— Слушаю, синьор Монтеверде.
— У тебя двадцать минут.
— Я сейчас в клинике, у меня операция через...
— Значит, у другого хирурга будет операция, а у тебя — пациентка. Вдова в восточном
крыле.
— Я осматривал ее после похорон. Состояние соответствовало...
— Она держится за мебель, чтобы не упасть.
Он замолчал. Я услышал шорох бумаги, чей-то голос на заднем плане, скрип двери.
— Буду через полчаса.
— Через двадцать минут, — повторил я. — На двадцать первой я начну выбирать, какой
палец тебе не нужен для работы.
Альфредо приехал через восемнадцать. Пока его машина поднималась по аллее, я
успел спуститься в подвал. Человека Риччи звали Паоло Манчини. Тридцать два года,
жена, две дочери, ипотека, любовница в Бари и ошибочная уверенность, что семья Риччи
заплатит ему за молчание больше, чем я способен заставить его заплатить за верность.
Его привязали к стулу. На лице почти не было следов, только разбитая губа. Мои люди
знали: начинать без меня нельзя.
— Дон Монтеверде, — прохрипел он, когда я вошел. — Я ничего не знаю.
— Тогда разговор будет коротким.
Я снял часы и положил на металлический стол. Рядом лежали пассатижи, нож,
паяльная лампа и хирургический зажим. Паоло посмотрел на инструменты, потом на мои
руки.
— У меня дети.
— У меня тоже.
Слова сорвались прежде, чем я успел решить, имею ли право их произнести. Паоло
дернулся. Я взял зажим, раскрыл его и защелкнул на ногте его указательного пальца. Не
вырвал. Просто сжал ровно настолько, чтобы металл вошел под пластину.
— Имя человека, который открыл контейнер.
— Я не знаю.
Я повернул зажим. Крик ударился о каменные стены. Паоло выгнулся, ремни впились
в плечи, из-под ногтя выступила кровь и потекла по пальцу густой красной нитью. Я
смотрел без удовольствия. Удовольствие вообще переоценено; для результата
достаточно точности.
— У моей женщины кружится голова, — сказал я, ослабляя давление. — Поэтому у меня
сегодня особенно мало терпения. Попробуй еще раз.
Он назвал имя на третьем пальце. Я вернул часы на запястье, не вытирая кровь с
манжеты.
— Найдите названного, — приказал я. — Паоло отвезите домой.
Он поднял голову, не веря.
— Домой?
— Конечно. Пусть обнимет дочерей. Потом расскажет им, почему завтра их отец исчезнет
навсегда.
— Вы сказали...
— Я сказал отвезти домой. Не обещал оставить там.
Альфредо ждал в холле, когда я поднялся. Увидел кровь на моей руке, отвел взгляд и
поправил кожаную сумку. Его совесть давно научилась не задавать вопросов, но глаза
еще иногда забывали правила.
— Она не любит врачей, — сказал я, направляясь к лестнице.
— Большинство людей не любит врачей.
— Большинство людей мне безразлично.
Альфредо взглянул на меня сбоку и ничего не ответил. Мы поднялись в восточное
крыло. Дверь Лины была закрыта, пост охраны убран, как я приказал ночью. Она могла
выйти. Могла дойти до сада, библиотеки, кухни, даже до парадного входа, прежде чем
один из моих людей мягко и вежливо развернул бы ее обратно. Свобода — это не
открытая дверь. Свобода — это отсутствие человека, который решает, куда она ведет. Я
постучал.
— Уходите, — донеслось из комнаты.
— Врач.
— Тем более.
— Открой, Лина.
— У меня траур, синьор Монтеверде. Я оплакиваю смерть права на личное пространство.
Альфредо кашлянул, пряча улыбку. Я медленно повернул голову.
— Тебе весело?
— Нет.
— Хорошо. Значит, руки останутся при тебе.
За дверью щелкнул замок. Лина распахнула ее и посмотрела сначала на врача, потом
на меня. На ней был темный халат, завязанный слишком туго под грудью. Волосы
распущены, лицо вымыто, губы бесцветные. Она выглядела так, словно ночь пережевала
ее и выплюнула только из упрямства. Ее взгляд опустился на мою манжету.
— Это кровь?
— Не моя.
— Я почему-то не удивлена.
