горлом, с телом, которое все еще помнило его дыхание у уха, и считала шаги до своей
комнаты, потому что если не считать, я могла начать кричать.
Один.
Два.
Три.
Клетка не была заперта.
И от этого стало страшнее.
Глава 4. ДАМИАНО
Экран камеры был разделен на шестнадцать секторов, и пятнадцать из них могли в
эту минуту показывать пожар, вторжение карабинеров или второе пришествие Христа — я
бы все равно не заметил. В шестнадцатом была Лина. Она ходила по комнате босиком,
медленно, от окна к кровати и обратно, словно пыталась измерить мою виллу
собственными шагами и найти в ней ошибку, через которую можно выбраться. Тонкая
белая сорочка доходила ей до колен, ткань скользила по бедрам, натягивалась на животе
и колыхалась вокруг щиколоток. Волосы она собрала кое-как, но несколько прядей
выбились и прилипли к шее. Каждый раз, когда Лина поворачивалась к камере спиной, я
видел темную полосу позвоночника под тканью, лопатки, острые, как сложенные крылья,
и маленькие ступни, бесшумно касавшиеся мрамора. Я смотрел на нее уже час. Как
последний больной ублюдок.
Мне следовало заниматься портом. Ночью люди Риччи вскрыли контейнер с оружием,
убили двоих моих и оставили одного живым, чтобы он передал предложение: отдать
южный терминал в обмен на мир. Предложение было почти смешным. Мир с Риччи
закончился еще до того, как они научились правильно произносить мою фамилию, просто
до сегодняшнего утра они об этом не знали. В подвале ждал человек, который мог назвать
имена. На столе лежали фотографии трупов. Телефон вибрировал каждые две минуты, и
каждый звонок стоил кому-то денег, свободы или жизни. А я сидел в комнате охраны и
смотрел, как беременная вдова моего брата водит ладонью по пояснице. Не просто
беременная. Моя. Не вдова — моя женщина, которую я однажды взял, а потом позволил
проснуться рядом с ложью. Мой ребенок под ее сердцем. Моя ошибка, у которой были
мягкие губы, злые глаза и привычка закрывать дверь перед моим лицом.
Она остановилась у окна и наклонилась, упершись ладонью в подоконник. Вторая рука
легла под живот, будто он стал слишком тяжелым. Сорочка скользнула выше по бедру,
открывая узкую полоску кожи над коленом, и мой член налился так резко, что пришлось
откинуться в кресле и стиснуть подлокотник.
— Блядь.
Охранник у дальней стены сделал вид, что не слышал. Умный. Я платил ему не за
слух. Лина выпрямилась, но не сразу. Ее лицо отразилось в темном стекле — бледное,
усталое, с тенями под глазами. Она прикрыла веки и несколько раз глубоко вдохнула.
Потом прижалась лбом к окну. На стекле возникло мутное пятно от дыхания и медленно
исчезло. Я смотрел на это пятно, пока оно не растворилось полностью. Если дышит,
значит, жива. Если жива она, жив ребенок. Если живы оба, я еще никого не убил за то, что
мне страшно. Страх был для меня непривычной физиологией. Я знал ярость: она
собиралась в ладонях и требовала чужой гортани. Знал ненависть: холодную,
терпеливую, способную ждать годы. Знал похоть: тяжелую, прямую, безжалостную, после
которой женщины уходили довольными и навсегда. Но страх оказался другим. Он не бил в
голову, не ускорял пульс. Он медленно раздвигал ребра изнутри, будто между ними
вгоняли клин, и оставлял меня сидеть перед экраном с невозможностью сделать хоть
что-нибудь, кроме как считать ее вдохи.
Лина снова пошла по комнате. На третьем повороте качнулась. Я уже стоял, когда она
ухватилась за спинку кресла.
— Альфредо на территории? — спросил я.
— Нет, дон Монтеверде.
— Через двадцать минут будет.
Охранник потянулся к телефону, но я набрал врача сам. Он ответил на первом гудке.
— Слушаю, синьор Монтеверде.
— У тебя двадцать минут.
— Я сейчас в клинике, у меня операция через...
— Значит, у другого хирурга будет операция, а у тебя — пациентка. Вдова в восточном
крыле.
— Я осматривал ее после похорон. Состояние соответствовало...
— Она держится за мебель, чтобы не упасть.
Он замолчал. Я услышал шорох бумаги, чей-то голос на заднем плане, скрип двери.
— Буду через полчаса.
— Через двадцать минут, — повторил я. — На двадцать первой я начну выбирать, какой
палец тебе не нужен для работы.
Альфредо приехал через восемнадцать. Пока его машина поднималась по аллее, я
успел спуститься в подвал. Человека Риччи звали Паоло Манчини. Тридцать два года,
жена, две дочери, ипотека, любовница в Бари и ошибочная уверенность, что семья Риччи
заплатит ему за молчание больше, чем я способен заставить его заплатить за верность.
Его привязали к стулу. На лице почти не было следов, только разбитая губа. Мои люди
знали: начинать без меня нельзя.
— Дон Монтеверде, — прохрипел он, когда я вошел. — Я ничего не знаю.
— Тогда разговор будет коротким.
Я снял часы и положил на металлический стол. Рядом лежали пассатижи, нож,
паяльная лампа и хирургический зажим. Паоло посмотрел на инструменты, потом на мои
руки.
— У меня дети.
— У меня тоже.
Слова сорвались прежде, чем я успел решить, имею ли право их произнести. Паоло
дернулся. Я взял зажим, раскрыл его и защелкнул на ногте его указательного пальца. Не
вырвал. Просто сжал ровно настолько, чтобы металл вошел под пластину.
— Имя человека, который открыл контейнер.
— Я не знаю.
Я повернул зажим. Крик ударился о каменные стены. Паоло выгнулся, ремни впились
в плечи, из-под ногтя выступила кровь и потекла по пальцу густой красной нитью. Я
смотрел без удовольствия. Удовольствие вообще переоценено; для результата
достаточно точности.
— У моей женщины кружится голова, — сказал я, ослабляя давление. — Поэтому у меня
сегодня особенно мало терпения. Попробуй еще раз.
Он назвал имя на третьем пальце. Я вернул часы на запястье, не вытирая кровь с
манжеты.
— Найдите названного, — приказал я. — Паоло отвезите домой.
Он поднял голову, не веря.
— Домой?
— Конечно. Пусть обнимет дочерей. Потом расскажет им, почему завтра их отец исчезнет
навсегда.
— Вы сказали...
— Я сказал отвезти домой. Не обещал оставить там.
