Альфредо ждал в холле, когда я поднялся. Увидел кровь на моей руке, отвел взгляд и
поправил кожаную сумку. Его совесть давно научилась не задавать вопросов, но глаза
еще иногда забывали правила.
— Она не любит врачей, — сказал я, направляясь к лестнице.
— Большинство людей не любит врачей.
— Большинство людей мне безразлично.
Альфредо взглянул на меня сбоку и ничего не ответил. Мы поднялись в восточное
крыло. Дверь Лины была закрыта, пост охраны убран, как я приказал ночью. Она могла
выйти. Могла дойти до сада, библиотеки, кухни, даже до парадного входа, прежде чем
один из моих людей мягко и вежливо развернул бы ее обратно. Свобода — это не
открытая дверь. Свобода — это отсутствие человека, который решает, куда она ведет. Я
постучал.
— Уходите, — донеслось из комнаты.
— Врач.
— Тем более.
— Открой, Лина.
— У меня траур, синьор Монтеверде. Я оплакиваю смерть права на личное пространство.
Альфредо кашлянул, пряча улыбку. Я медленно повернул голову.
— Тебе весело?
— Нет.
— Хорошо. Значит, руки останутся при тебе.
За дверью щелкнул замок. Лина распахнула ее и посмотрела сначала на врача, потом
на меня. На ней был темный халат, завязанный слишком туго под грудью. Волосы
распущены, лицо вымыто, губы бесцветные. Она выглядела так, словно ночь пережевала
ее и выплюнула только из упрямства. Ее взгляд опустился на мою манжету.
— Это кровь?
— Не моя.
— Я почему-то не удивлена.
— Разочарован. Я стараюсь быть многогранным.
— Получается только быть подонком.
— Зато безупречно.
Альфредо снова издал подозрительный звук, и Лина едва заметно дернула уголком
губ. Улыбка не появилась, но я увидел ее возможность, и от этой возможности во мне
поднялось нечто настолько нелепое и опасное, что захотелось выставить врача за дверь,
закрыть ее, подойти к Лине и стереть с ее рта всю бледность собственными губами. Я
представил это слишком ясно. Как разорву узел халата одним движением. Как ткань
распахнется, открывая налитую грудь под тонкой сорочкой, выпуклый живот, бедра. Как
поставлю ладонь на затылок, не причиняя боли, но не позволяя отстраниться, и заставлю
ее поднять лицо. Как она сначала сожмет губы, упрямая русская дрянь, а потом выдохнет
мне в рот, узнавая вкус табака, который уже пробовал ее язык той ночью. Как ее пальцы
снова найдут мою рубашку, как ногти врежутся в плечи, как она произнесет мое имя не с
ненавистью, а тем сломанным голосом, от которого я потом полгода просыпался с
кулаками, стиснутыми на пустой простыне. Член затвердел под брюками, тяжелый и
болезненный. Я не двинулся.
Мужчина, не способный удержать собственный член, не способен удержать империю.
— Доктор тебя осмотрит, — сказал я.
— А вы будете считать мои вдохи из коридора или предпочитаете камеру?
Альфредо посмотрел на меня. Медленно. Слишком понимающе. Лина заметила.
— Так и знала, — прошептала она.
— Что именно?
— Что вы смотрите.
Она произнесла это тихо, но слова ударили сильнее пощечины. Не потому, что мне
стало стыдно. Стыд — роскошь людей, которым есть перед кем оправдываться. Меня
разозлило, что она догадалась и теперь смотрела так, будто раздела уже меня: не тело —
навязчивость, голод, бессонную ночь, все то, что я прятал за камерами и приказами.
— Я предупреждал, что ты под наблюдением.
— Наблюдают за воротами. За человеком подглядывают.
— Хочешь обсудить терминологию или остаться в сознании до обеда?
— Хочу, чтобы вы убрали камеру из моей спальни.
— Нет.
— Тогда осмотра не будет.
Альфредо поднял ладони, словно оказался между двумя вооруженными людьми. В
каком-то смысле так и было.
— Синьора, нам необходимо проверить давление и сердцебиение ребенка. Это не
займет...
— Я соглашусь, если он выйдет и прикажет снять камеру.
Я вошел в комнату. Лина не отступила, хотя я видел, как пульс толкнулся у основания
ее шеи. Альфредо остался на пороге. Правильно. Старик еще хотел жить.
— Торгуешься со мной здоровьем ребенка? — спросил я.
— Своим телом. Вы все почему-то забываете, что оно мое.
— Я не забываю.
— Правда? Паспорт у вас. Телефон у вас. Деньги у вас. За дверью ваши люди. Над
кроватью ваш глаз. Что именно осталось моим, Дамиано?
Она впервые назвала меня по имени после похорон. Не «синьор Монтеверде». Не
«подонок». Дамиано. Пять слогов в ее русском произношении — мягче, чем у итальянцев,
и оттого грязнее, интимнее. Имя скользнуло по моей коже, как ноготь, оставило
невидимую царапину от горла до паха. Я сделал шаг. Она подняла подбородок. Еще шаг
— и между нами осталось расстояние, в котором уже невозможно лгать телом: я
чувствовал тепло ее дыхания, видел, как расширились зрачки, как ткань халата дрогнула
на груди.
— Что осталось твоим? — переспросил я.
— Да.
— Твое «нет».
Лина замерла.
— Пока ты его произносишь, я остановлюсь. Я уже доказал это ночью.
— А все остальное вы отнимете?
— Все остальное я возьму под контроль.
— Какая удобная разница.
— Для тебя — жизненно важная.
Я поднял руку. Она напряглась, но не сказала «нет». Костяшками пальцев коснулся
края ее халата у ключицы и медленно провел вниз, только по ткани, к тугому узлу под
грудью. Лина перестала дышать. Я не касался кожи, не трогал грудь, не развязывал пояс
— всего лишь провел пальцами по мягкому бархату, но ее соски проступили под сорочкой,
и я увидел это сквозь разошедшийся ворот. Мой рот наполнился слюной. Хотелось
наклониться и взять один губами прямо через ткань. Намочить ее дыханием, языком,
услышать, как она задохнется от первого нажима, как пальцы вцепятся мне в волосы не
то чтобы оттолкнуть, не то чтобы прижать. Хотелось опуститься ниже, поцеловать живот, а
потом еще ниже, раздвинуть ее бедра и довести ртом до того состояния, в котором
гордость перестает складываться в слова. Не трахнуть. Пока нет. Сделать хуже. Оставить
ее дрожать на моих руках, ненавидеть меня и просить одновременно, а самому
