Внутри меня все сжималось… Чем ближе он подбирался, тем отчаяннее вопил мозг, требуя бежать… Бежать быстрее, дальше, вырываясь из отравленной мужским очарованием зоны. Сердце отстукивало тревожный ритм, коленки тряслись, да я уже исполосовала свою ладонь острыми ногтями. Но боль перестала помогать… Савин поглощал меня, заставлял принять неизбежное, приглушал потребность сопротивляться.
Соберись, тряпка!
— Я припудрю носик… — поднялась, перехватывая ремешок сумки, и вынырнула из приватной зоны, ощущая холод на затылке.
Однако не этого я ждала… Ждала сопротивления, взгляда, приклеенного к моей спине. Но сейчас… Сейчас я понимала, что Савин даже не смотрел мне вслед! Он будто… Он будто определенно точно знал, чем закончится этот вечер. Стоп… Он дал себя обыграть? А значит, вспомнил? Он позволил сравнять счет? Но для чего?
Я не замечала людей, персонал, не видела помещение… Просто быстро перебирала ногами, смотря только на тяжелые двери, за которыми была моя свобода. И лишь когда я выпорхнула на улицу, смогла сделать всего один вдох! Ровно столько мне нужно было, чтобы не сдохнуть, пока оббегала здание ресторана, на задворках которого стояла моя машина, отогнанная ещё днём…Максим проехал мимо и не заметил мою яркую малышку.
Но ничего… Будет ему уроком. Кто с силой придёт, тот об силу и обожжётся. Пусть теперь сидит там один! Хотел принудительное свидание? Пусть получает!
Принуждение работает в две стороны. Я вынуждена терпеть его свидания, а он теперь вынужден меня вспомнить!
Глава 9
Савин
— Максим Евгеньевич, — растерянно заблеял управляющий, войдя в приват.
— Исчезни… — прошептал я и достал сигарету, поднося её к носу, чтобы втянуть кислый отравляющий запах.
И приват закрылся, а над головой зажужжала вытяжка, предусмотрительно включенная для меня.
Вспышка зажигалки, и тонкий сизый дымок потянулся вверх, танцуя передо мной резными кружевами.
Минуты тянулись бесконечной оттяжкой резинки, что рано или поздно саданёт по коже, оставляя ожог. Истлевала одна сигарета, я поджигал другую, лишь на мгновение прогоняя дым по кончику языка. Покорно получал наказание, хотя не понимал, за что и почему… Эта моя обреченность казалась мне удавкой на собственной шее, в которую я вошёл совершенно добровольно.
В голове было пусто. Ни единой мысли, ни единой эмоции, лишь биение стрелки часов. Она будто поставила меня на горох, а я покорно терпел, отсчитывая секунды до окончания наказания. Но ведь она не вернётся… Тогда какого черта я тут сижу?
Рисую её образ по воспоминаниям? Это синее платье, водопад шоколадных волос, густые ресницы, подчеркивающие глубину глаз, соблазнительные губы, небольшое родимое пятнышко за ухом. Я снова и снова копался в воспоминаниях, как гребаный придурок! Я что-то упустил… Чувствую, что что-то упустил!
А может, Таня права?
Этот порочный круг нужно разорвать? Сколько раз я себе говорил об этом? Но стоило Тане появиться на моём пути, так башню рвало со скоростью света…
Я посмотрел на дымок, улетающий под потолок, и сдался… Как бы сильно я ни пытался вытравить эту дрянную занозу из своей головы, ни черта не получается!
— Она в Ледовом, — вдруг грохнул Лютаев, падая на диван, где ещё сорок минут назад сидела Таня…
Опустил взгляд на часы, словно сверял время.
— Знаю, — шепнул я в ответ другу, почти не смотря ему в глаза, а после сорвался… Прижал фильтр к губам и сделал затяжку, позволяя дыму стереть аромат её кожи, который я все это время заботливо оберегал на своих пальцах. Всё стёр…
— А если знал, то какого хрена я следил за ней? Савин, ты мазохист, что ли? — Илья нагнулся над столом и отхлебнул уже остывший чай из кружки Тани. — Какого черта происходит? Ты как узнал, что она сбежит со свидания?
— Интуиция… Ну и твоя Мышка, что с самого утра смотрела на меня таким жалостным взглядом, словно просила прощения за все грехи этого мира. Да и когда мы подъезжали, что-то толкнуло меня прокатиться через задворки, там я и заметил малолитражку Чумак. Она заранее готовила побег, — я усмехнулся и посмотрел в полыхающие прозрачные глаза друга. — Не злись на Машу. Они подруги… Брат, я бы для тебя сделал всё то же самое.
— Что? Заманил в ресторан и бросил, чтобы все смеялись и оборачивались? Не в этом ли она тебе обвиняла? Но в итоге поступила так же? Оригинальная месть, — он недоумевающе осмотрелся, а после встал и плотно задернул штору. — И выброси ты эту дрянь!
Лютаев затушил сигарету и забрал лежащую на столе пачку.
— Не знаю, что ты тут видишь весёлого, но стать посмешищем перед подчинёнными своего отца – такое себе, Савин, — Илья толкнул меня в плечо. — Ты вообще меня слышишь? Надеюсь, на этом всё? Хватило тебе одного свидания? Эта девчонка готова на всё, чтобы тебя в её жизни не было. Успокойся!
— Таня, Танечка, Танюшааа… — протянул я, смыкая на груди руки. — Она проиграла картинку прошлого, желая наказать, но всего лишь выдала мне последнюю подсказку.
— Савин, если ты сейчас не расскажешь мне всё, я клянусь, что морду тебе разобью!
— Лютаев, — я рассмеялся и наклонился вперед. — Ты знаешь, а я долго гадал, почему именно Мышка? Чёрт, мужик, у тебя было столько баб… Рыжие, белые, черные, сисястые, жопастые… Все масти, все статусы… А тут вдруг Мышка! Нет, она зачётная, но другая… что ли.
— И что? — он прищурился и с интересом наклонил голову.
— А вы с ней разные. Ты — холодный кусок гребаной скалы! Холодный, безэмоциональный, а внутри вулкан кипит, тлеет, готовясь извергнуться на первого попавшегося бедолагу, кто проковыряет хоть одну дырочку в броне. А она — она воздушное суфле со вкусом пломбира. Её нежности тебе хватит до скончания века. И когда я это понял, то принял её, как родную, потому что именно этого тебе не хватало, ведь ты – сын своего отца.
— Что это значит? — прищурился Лютаев, но по виду было ясно, что он все прекрасно понял.
— А то, что вы с ним как с одного образца отлиты, как говорит мой отец. Ну и лекарство от этой вечной мерзлоты в вашем сердце лишь одно – мягкость и нежность, а этого в Мышке хватит на всю планету.
— Савин, я примчался не для того, чтобы слушать подтверждение правильности моего выбора. Мышка… Она просто моя, — вдруг выдохнул Илья и закрыл глаза.
Он просто не выносил, когда я был с ним серьезным, потому что чувствовал неминуемое приближение беды.
— Но вот какого черта ты вцепился в Татьяну? Я в жизни не поверю, что ты её просто забыл. А ещё не поверю, что ты позволил ей вот так позорно тебя кинуть в ресторане, не имея запасного плана! Это не девушка…Это твоя персональная ЧУМА!
— Чума, — хохотнул я и откинулся на спинку дивана. — И правда. А ты заметил, что она хромает?
— Да, — кивнул Илья. — Мне сказала, что неудачно пробежала…
— А ты знал, что после наших тренировок она ждёт, когда все команды уйдут, и выходит на лёд?
— Что, шайбы колотит в твою наглую морду, прикреплённую к сети ворот? — усмехнулся друг, пытаясь скрыть удивление.
— Нет, — я толкнул по столу телефон, на котором уже почти неделю крутилось одно и то же короткое видео, что я успел украдкой снять.
— Бля… Она что, фигуристка? — крякнул Лютаев и зажмурился в моменте, где Таня взлетает в воздух, пытаясь прокрутить элемент, который мышцы ещё помнили, но тело отказывалось повторять… Её нога подгибается, и Таня падает на лёд, содрогая трибуны истошным криком, от которого кровь в жилах стынет.
— Пролистай дальше, — сказал я и перехватил пачку сигарет, снова прикурив, но Илья даже не стал сопротивляться, потому что следующее найденное мной видео было ещё более шокирующим.
Я закрыл глаза, вбирая звук аплодисментов, льющихся из динамика, а после сухой и натренированный голос диктора, расставляющего паузы в отработанной манере:
«Дорогие зрители! Следующая участница в женских одиночных катаниях. На ледовой арене — Татьяна Чумак. Короткая программа…»
Я помнил наизусть каждое грёбаное слово, помнил и название композиции, под которую она выступала, и список регалий молодой спортсменки, впервые вышедшей бороться на чемпионат России. Но чего я не помнил… Не помнил, чтобы мы когда-либо встречались.
— Листни дальше, — сухо добавил я, и через мгновение Лютаев выдал свистящий протяжный выдох, а я начал на память повторять статью из спортивной газеты трёхлетней давности:
«Мечта оборвалась на льду: юниорка Татьяна Чумак завершила карьеру после рокового падения. Случившееся стало настоящей трагедией для российского фигурного катания. На чемпионате России подающая большие надежды Татьяна Чумак получила тяжелейшую травму лодыжки после неудачного приземления с рискованного каскада. По предварительным оценкам врачей спортсменка не сможет восстановиться для продолжения карьеры на профессиональном уровне. Для 16-летней фигуристки этот старт мог стать трамплином в большой спорт, но обернулся драмой».
— Гребаный ты придурок! — Лютаев не выдержал и кинул в меня салфеткой. — Ты когда это узнал? Почему не сказал?
— А что бы мы сделали? Отмотали время вспять? Растопили на арене лёд, чтобы она снова и снова не выходила туда, чтобы пережить персональный крах своей карьеры? Всё что я могу сделать – терпеть её сопротивление! Я могу понимать, за что она меня ненавидит, как спортсмена, — я тяжело вздохнул, с ужасом проживая то, что пришлось перенести Тане. — Но её ненависть… Тут что-то другое. Понимаешь? И при чем тут этот долбаный ресторан?
— Стоп, — Илья затих и нахмурился. И я знал это выражение… Он что-то пытается вспомнить. — Савин, а ты помнишь сборы? Ну, мы тогда ещё были кандидатами в «Дьяволы». Торчали в «дубле» и постоянно таскались по этим дебильным сборам, где на нас таращились тренеры?
— Да их столько было, — я закатил глаза, но тоже начал ворошить библиотеку воспоминаний.
— Ну вот! — Лютаев достал из кармана свой телефон и сунул мне под нос старую фотографию, где мы стоим у старого серого здания спортивной базы. — Вспоминай! Там были и лыжницы, и биатлонистки… и наверняка фигуристки!
— Возможно, — кивнул я и поднялся. — Скинь мне фото, вечером подумаю, а сейчас мне пора.
— Ты куда? — Илья перехватил мою руку и дернул на себя. — Твою мать! Савин, это что… Это что вина в твоих глазах? Макс…
— Да не помню я! Чувствую, что что-то упустил… Но не помню!
— Что ты задумал?
— Как что? Буду очаровывать свою Чуму, чтобы она не отравила меня… Жить-то, сука, хочется!
Я гнал к Ледовому, не замечая ни светофоров, ни других участников дорожного движения. Залетел в раздевалку и быстро переоделся в спортивный костюм для занятий на открытом воздухе, на ходу затягивая коньки.
Аккуратно ступая по твёрдому прорезиненному покрытию, я подошёл к ограждению, вслушиваясь в скрип её коньков по льду.
Что меня удерживает возле этой девчонки? Её боль… Точно так же, как я научился жить с сигаретой, она научилась жить со своей болью. Она улыбается, смеется, а внутри прям огонь полыхает! И я тянусь к этой боли… Сам обжигаюсь, а все равно плетусь, как придурок хренов!
Я прислонился к стене, заняв своё привычное место, откуда не раз наблюдал за Таней. Я не пропускал ни одной её тренировки. Она снова и снова прокатывала программу, на которой её карьера рухнула три года назад…
И первая часть повергала меня в шок, трепет, внутри все сжималось от грации, от её широченной улыбки, но стоило воображаемой музыке дойти до быстрой дроби, как Чумак оступалась и падала… В одном и том же месте! Раз за разом! И по трибунам пролетал этот душераздирающий крик, дробящий застывшее от тревоги сердце на миллион осколков.
Дождавшись нужного момента, аккуратно и бесшумно выкатился на лёд, оставаясь в тени. Двигался вдоль борта, отсчитывая секунды, и когда Таня вскинула ногу, чтобы закружить себя, я оттолкнулся от борта и рванул к ней, буквально ловя её на лету, чтобы хотя бы сегодня не позволить упасть…
В мою ладонь легла её длинная, трясущаяся ножка. Я крепко обхватил её, прижимая спиной к своей груди, и слух содрогнулся от протяжного болезненного стона.
— СА-ВИН… — протянула Таня и откинула голову мне на грудь.
— Расслабься, я всё сделаю сам, — шепнул я, медленно опуская ногу, чтобы крепко обнять её.
И мы просто покатились… Я брал вираж, то ныряя в темноту, в которой позволял себе прижаться губами к её длинной шее, то выкатывался под одинокий дежурный софит, чтобы увидеть её смущенную улыбку. И это было круче, чем соблазн заставить ее извиниться за то, что сбежала!
Я обнимал её за талию, не позволяя упасть. И ускорялся… Всё сильнее и сильнее, мы летали, как ядра пушки, её тонкая юбочка колыхалась, била меня по ногам, а я не мог остановиться!
В какой-то момент Таня задрала руки вверх, отдаваясь свободе разрезаемых нами воздушных потоков.
Сегодня я её спас, но завтра она снова выйдет на лёд, чтобы утонуть в том страшном падении.
Слух вибрировал от свиста наших коньков. Я прижимал руку к её шее, собирая всхлипы и стоны… Все забирал до тех пор, пока встревоженное сердце не угомонилось.
— Уходи… Пожалуйста, — шепнула Таня, робко опираясь на слабую травмированную ногу, и всё, что мне оставалось – отпустить руки…
Глава 10
Таня
На кухне стоял приятный дымок от шкворчащей к борщу заправки, а тишину разбавлял лишь быстрый стук ножа по разделочной доске.
— Мельче шинкуй. Мы солим капусту, а не крутим голубцы!
Тонкий голосок Маши треснул, выпуская знакомые командные нотки, которыми она стала виртуозно управлять, копирую манеру общения Лютаева.
А это было забавно… Мышка так стремительно менялась, что даже страшно становилось. В ней всё отчетливее пульсировала уверенность, а голос обретал силу. И должна признаться, эти перемены ей очень шли.
— У меня руки не двигаются, — застонала я, заметив, как дрожат мои пальцы. — Если бы не ты, я бы и сегодня разгружала корм одна.
— Тань, ты почему раньше не сказала, что работаешь в благотворительном фонде? — Маша отняла у меня нож и начала кромсать капусту с пугающей скоростью. — И как я раньше не замечала? По четвергам развозишь корм в приюты для животных, по субботам в детском доме, в понедельник…
— Всё, Маш, хватит, — я улыбнулась и остановила подругу. — Я просто верю, что этот мир может спасти только добро. Если каждый будет делать хорошее дело хотя бы раз в месяц, то мы очень скоро удивимся, как сильно изменится общество.
— Тань, ты иногда меня пугаешь, — Маша махнула ножом и повернулась ко мне. — У тебя огромное доброе сердце, но ты так старательно его прячешь… Будто… — Маша прикрыла веки, словно уже знала ответ на свой вопрос, а потому не стала продолжать и вновь вернулась к шинковке капусты.
Я всё никак не могла понять, что именно она знает… Про побег из ресторана не считается, ведь самолично помогала мне. Но она совершенно точно ничего не знала, что Савин нашёл меня на арене…
Максим выскочил на меня из кромешной темноты! Как зверь, как реальный дракон, охотящийся на прекрасных дев. Его движения были настолько пластичными, быстрыми и бесшумными, что казалось – он парит в воздухе, совершенно не касаясь льда лезвиями коньков. Никаких лишних движений, лишь парение… Полнейшее.
Я должна была испугаться, когда чьи-то руки поймали меня прямо во время того гребаного прыжка, что уже два года приносит моему телу максимальное страдание. Я зависла в воздухе, ощущая полную безопасность! Его руки стальными цепями обвивали моё тело, контролируя каждое движение! Он управлял мной, следил за наклоном, за скоростью, брал на себя дрожь, неуверенность, страх, от которого сковывает всё тело!
Ему не нужен был мой взгляд, не нужны слова! Он стал моей тенью, заботливо удерживающей в руках хрупкое и поломанное тело, что когда-то творило чудеса…
— Тань, ты чего? — Маша тихонько потрепала меня по плечу, когда я зависла в своих мыслях.
И тут мне стало так стыдно… С одной стороны, мне хотелось всё-всё ей рассказать, но другая моя личина вопила: «Мы договорились обо всём забыть и никогда не вспоминать!»И обе мои части были правы… Но как выбрать?
Гребаный Савин… Он появился, когда я уже достигла внутреннего дзена. Я заставила себя переступить прошлое и двигаться вперед, забыв о том, что меня сломали за шаг до череды чемпионатов… Если бы я всё преодолела, то я бы поехала на Олимпиаду! Я! И я смирилась! Я заставила себя жить дальше, развеяв обиду по ветру… Ведь прошлого уже не вернуть? Жизнь спортсмена слишком короткая, и этому учат ещё с малолетства, поэтому они такие резкие. Нужно брать всё и сразу, пока ещё держишься на олимпе успеха.
— Прости, Маш, — я оттолкнулась и упала в кресло, откинув голову на спинку, мимолетно махнув взглядом по окну, за которым под пронизывающим ветром стоял пустой рекламный щит. — Я слишком устала, чтобы готовить…
— Всё хорошо, тут чуть-чуть осталось, я сама закончу, — Маша кивнула и сама продолжила шинковать капусту, даже не бросая в меня любопытные взгляды. — Итак? Ты выбрала, что мы будем смотреть?
— Стоп, — встрепенулась я и подскочила к подруге, не скрывая щемящего восторга от одной лишь догадки, что поселилась в моей душе. — Я не поняла… Ты что, с ночёвкой остаёшься? Твой благоверный, твой мавр… Он что, привёз тебя с ночевкой?
Я обернулась. И действительно, у порога стояла небольшая сумка, и волна радости накрыла меня с головой. Лютаев ещё месяц назад собрал сумку Мышки, пока та была в универе:
— Лютаев! Ты не имеешь права трогать её вещи! — я куталась в тёплый халат, еще не в силах проснуться, а по моей квартире уже расхаживал утренний гость.
— Машин дом теперь там, где я, а мой — там, где она…
Лютаев расправил плечи, наполнил грудь воздухом и замер в шаге от меня. Я упиралась руками в стены коридора, не пуская Илью в спальню Мышки… Не её вещи меня останавливали, а едкий страх остаться в квартире одной.
— И если ты не хочешь, чтобы в твоей милой девчачьей квартире поселился шумный и не всегда аккуратный хоккеист, если ты не хочешь слышать то, как сильно я люблю твою подругу по ночам…
— Всё! — взвизгнула я и зажала ладонями уши, лишь бы не слышать подробности их явно бурной интимной жизни. — Делай, что хочешь!
