Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.
Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.
- Александра Николаевна, прошу вас удалиться, - распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. - Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.
Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь. Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.
- Присядьте, Александра Николаевна, - тихо позвала она. - Вы что-то побелели.
- Я в порядке, - солгала я, опускаясь рядом с ней.
- Конечно, - компаньонка не стала спорить.
Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.
- Сиди, - негромко велел Еникеев, качнув головой. - Степану Герасимовичу поплохело.
Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала. Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились…
Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.
- Как он? - быстро встала я.
- Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, - сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. - Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.
- Он выживет?
- Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, - объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. - Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.
- А воспаление? - я не сводила с него глаз.
- Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, - ответил Николай Васильевич. - Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.
Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.
- Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.
Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.
Например, пенициллин.
Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.
- Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… - произнесла я, тщательно подбирая слова: - Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.
- Что за сочинение? - спросил Склифосовский. - Название помните?
- Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.
- Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, - разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.
- Микробы живут не поодиночке, - начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, - в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.
- Дальше, - потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.
- Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, - продолжила я, внимательно следя за лицом врача. - Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.
- Не саму плесень, - уточнил Склифосовский. - Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.
Я выдержала его взгляд и продолжила:
- Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?
- Каким же образом? - в голосе профессора впервые проступило любопытство.
- Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, - объяснила я, напрягая память. - Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…
Николай Васильевич молчал. Тут приоткрылась дверь палаты Руднева, вышла Дуняша, неся таз, прикрытый полотенцем.
- Допустим, рост прекратится, - Склифосовский проводил её взглядом и снова повернулся ко мне, - что дальше?
- Повторить с разными плесневыми грибками и микробами, - ответила я, загибая пальцы. - Найти наименьшее количество, при котором стафилококк и стрептококк перестают размножаться. И сравнить его с тем количеством, которое переносит живая ткань. Карболка ведь убивает микробов заодно с живой тканью, в этом вся беда антисептики. А тут вещество может оказаться ядом для микроба и практически безвредным для человека. И это стоит проверить в первую очередь. После испытать полученный фильтрат на животных и убедиться, что он не ядовит.
- А потом влить больному? - уголок рта хирурга скептически дёрнулся.
- Не сразу, - я отрицательно покачала головой. - Сначала наружно, на заражённую рану животного. Вводить такое вещество в кровь, не зная ни свойств его, ни дозы - безумие!
- Вы понимаете, что чтобы создать подобное лекарство, нужны годы исследований? - Склифосовский выпрямился и задумчиво провёл ладонью по бороде. - Вещество может оказаться нестойким, разложиться от нагревания, выдохнуться на воздухе, подействовать на один вид микроба и не тронуть другой. Наконец, убить кролика.
- Понимаю, - я подавила вздох разочарования. Но попробовать всё же стоило. - Поэтому и говорю о фантастичности рассуждений неизвестного мне автора.
В конце коридора появилась сестра.
- Николай Васильевич, вас ждут в перевязочной, - позвала она.
- Иду, - он поднял руку, веля ей не торопить его, и снова посмотрел на меня. - Запишите всё, что помните из того сочинения. Я снесу эти мысли в Институт экспериментальной медицины, там есть люди, которым за такие забавы платят жалованье. И Полотебнова спрошу, отчего он двадцать лет назад свои опыты забросил.
- Сегодня же запишу, - пообещала я, сердце взволнованно заколотилось. Надежда, вот что я почувствовала.
- А теперь поезжайте домой, Александра Николаевна, - хирург кивнул мне на прощание и направился в перевязочную.
Надежда Павловна убрала вышивание в сумочку. Мы спустились во двор, где служитель катил мимо крыльца тележку с бельём. Макар подал мне руку, помогая забраться в карету.
- В бюро, - велела я, устраиваясь на сиденье.
***
Интерлюдия
С Невы донёсся протяжный гудок парохода. В приоткрытое окно тянуло сырой вечерней прохладой, сквозняк едва заметно шевелил край тяжёлой портьеры.
В глубине кабинета темнели книжные шкафы. Между ними стоял кожаный диван с продавленным подлокотником, ближе к окну, у холодного камина, стояло два кресла. Свет лампы под зелёным абажуром ложился на сукно письменного стола, поблёскивал на серебряной чернильнице и желтил бумаги в раскрытой папке. Сидевший за столом седовласый мужчина неторопливо перевернул страницу.
Часы на каминной полке пробили десять.
Гость, тихо пристроившийся на самом краешке стула, покосился на циферблат, но встать и не подумал - отсюда уходили лишь тогда, когда отпускали.
- Задерживаю вас, - заметил хозяин кабинета.
- Ничуть. Хотелось бы ещё выяснить насчёт моста.
- Через Неву?
Посетитель быстро кивнул.
- Условия конкурса останутся прежними?
- Менять их сейчас незачем. Люди уже работают, готовят проекты. Любая перемена вызовет вопросы.
- А с комиссией?
Хозяин кабинета наконец поднял глаза.
- С кем следует, я поговорю. Пока достаточно знать, кто намерен участвовать и что собирается предложить.
Гость нервно провёл ладонью по колену.
- Ещё и об этом я хотел спросить. А что, если эта выскочка Оболенская тоже представит проект?
- Полагаете, представит?
- Судя по тому, что у неё творится в бюро, вполне может. И ведь непременно выдумает что-нибудь этакое… - и неопределённо повертел ладонью в воздухе. Резко нагнувшись вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота: - Потопить её? Проекты, конечно, подаются анонимно, но выяснить, какой принадлежит графине, можно. А уж повод отклонить работу…
- Ни в коем случае! - резко остановил гостя седовласый.
Посетитель осёкся, опешив от неожиданности. Хозяин кабинета, громко захлопнув папку, отодвинул её в сторону.
- Никаких препятствий Оболенской не чинить.
- То есть пусть участвует? - осторожно уточнил собеседник, ничего не понимая.
- Более того, необходимо, чтобы она этот конкурс выиграла.
