– Чтобы башку твою от сотрясения спасти, – напоминаю я, глотая лимонад. – Не слышу, блядь, твоего спасибо.
– Спасибо, Костя, – гундосит он со стёбом. – Лучший ты из людей. Покровитель бедных официанток.
Я смотрю на него исподлобья.
– Это ты к чему сейчас сказал, не пойму?
– Да это шутка. Но закономерность определённо прослеживается.
– И какая, интересно?
– Ладно, проехали. Ты как сегодня? Снова гудишь или сразу домой?
– Нет, с гудежом пора заканчивать. А то если сдохну – батя в кресло гендира залезет и пизда заводу.
– Ты уж давай не дохни… – взгляд Эрика становится обеспокоенным. – Что он там, кстати? Не быкует больше?
– Хер его знает. – Я раздражённо ломаю зубочистку и швыряю её на стол. – Я ему как бабок перевёл, сразу в бан кинул, чтобы кровь мне не сворачивал. Как прожрёт – так появится.
– Вот не неймётся же человеку. Четырнадцать лет сидел. Вроде ходи и радуйся жизни… Ему же, кстати, даже шестидесяти нет, вроде? Ещё и жениться может.
Скривившись, я наблюдаю, как грудь Эммы нависает над столом, когда она ставит графин с лимонадом.
– Он по саунам с братвой и шлюхами таскается. На хер ему жениться.
– А завод ему тогда зачем? Там же головняков выше крыши, в которых он ничего не понимает.
– Потому что тупой как чёрт и башкой в девяностых застрял. Думает, что дела по-прежнему рамсами решаются. Да они и тогда-то не решались, иначе завод бы в такой жопе не был.
6.1
При мысли о батиных попытках отжать завод, я снова завожусь и хочу курить… Сука… А ведь только час назад решил бросить.
– Вам что-нибудь ещё принести?
Я поднимаю голову и упираюсь в вопросительный взгляд Эммы.
Сколько ей всё-таки? Кожа, выражение глаз – как у школьницы, а всё, что ниже, – лет на двадцать пять. Хотя сейчас соплюхи такие развитые, что хер проссышь их возраст. Бля, надеюсь, ей есть восемнадцать. Я только недавно узнал, что несовершеннолетних официантами берут.
– Счёт принеси. И найди сигареты, а? Может, кто-то из ваших местных курит.
– Ладно… – неуверенно кивает она, явно растерявшись. – Сейчас попробую.
– Давай… – взгляд ненароком проваливается в вырез её рубашки, и приходится силком его оттуда вытаскивать.
Нет, вдруг ей реально пятнадцать? Я когда был пиздюком, видел, как сосед с первого этажа свой хер сопле восьмилетней за гаражами показывал и зазывал: мол, не бойся, потрогай. А та ещё с отклонениями какими-то была… Короче, зрелище было такое мерзкое, я на всю жизнь запомнил. Помню, даже к бате побежал. Он отмахнулся: не хуй ныть, собирай чеграшей и сам разбирайся. На следующие сутки я и ещё трое пиздюков с улицы этого мудозвона нашли и битами отпиздили. Рёбра переломали, харю – в месиво, яйца я ему лично пяткой отбил. Как тот не сдох – хуй его знает. Зрелище было настолько отвратным, что я потом блевал весь вечер. Короче, педофилом быть неохота.
Протянутая пачка заставляет меня снова задрать голову.
– Вот, пожалуйста, – обходительно блеет Эмма. – Не знаю, курите ли вы такие, но лучше ничего не нашлось.
Ой, да хуле гадать о её возрасте, когда можно спросить.
Я вытряхиваю сигарету из пачки и возвращаю ей.
– Слушай, а тебе сколько?
Она краснеет.
– Двадцать четыре. А что?
Говорю же, сейчас девок не разберёшь – пятнадцать им или тридцать. Но то, что Эмме за двадцать – это прямо облегчение. Можно пялиться на жопу и не париться.
– Ну что, я поеду тогда? – Эрик откладывает вилку и смотрит на часы. – Младшую надо из музыкалки забрать.
– Давай. На чай оставить не забудь.
Усмехаясь, Эрик открывает бумажник и кидает на стол штуку.
– Ты хуле жмот такой… – ворчу я, выдёргивая у него ещё три косаря. – Тебе бы новый ключ в полтос минимум обошёлся.
Эрик прячет бумажник и ржёт.
– Напоминаю, что не я его терял.
– Ладно, пиздуй уже в свою музыкалку. Сегодня в офис уже не поеду. Завтра.
При виде чаевых Эмма снова краснеет, как будто увидела стояк, а не деньги.
– Спасибо большое… Вы самый щедрый наш клиент.
– Это не я, а мужик, который ушёл, – я поднимаюсь. – Опять, что ли, сегодня до ночи на смене?
Эмма трясёт головой.
– Нет, у меня смена полчаса назад закончилась. Сейчас домой поеду.
А мне, чтобы домой попасть, надо сначала тачку с парковки забрать. Но для начала покурить.
Высосав сигарету в три затяжки – не потому что легко курится, а потому что на улице дубак, а я, придурок, в одной рубашке, – топаю к паркингу.
В Порше воняет табаком и бабами, поэтому решаю заехать на мойку. Хату к вечеру тоже отпидорят, и останется только себя привести в порядок.
Настроение реально стало лучше. То ли дело в борще, то ли в том, что я принял решение не бухать.
На повороте на главную, как обычно, встаю в пробку. Сука, времени ещё пяти нет. Куда все намылились-то? Тунеядцы ебучие.
Врубаю новостное радио и от скуки смотрю по сторонам. Взгляд цепляется за фигуру в коричневом плаще, по-сиротски слоняющейся вдоль остановки. Приглядываюсь – и точно. Это ж заботушка-официантка.
Поток трогается, и я вместе с ним. Похуй, пусть катит на маршрутке. Я одну уже подвёз однажды и встрял на шесть лет. Теперь вот спиваюсь.
Впереди загорается красный, и мою тачку как назло ровняет прямо с остановкой. Она нервничает, смотрит то в телефон, то на дорогу. А позади пробка километра четыре – не меньше. Через час в лучшем случае увидит свою маршрутку.
Вздохнув, я выкручиваю руль вправо и открываю пассажирское окно:
– Эй! Эмма! Садись – докину.
Довезу до ближайшей остановки максимум. Дальше пусть сама чешет.
7
При виде моей рожи взгляд Эммы становится как у затравленной лосихи, на которую направили дуло ружья. Видел такую, когда батя в девять взял меня с собой на охоту.
Блядь, уже во второй раз за день его вспоминаю. Стопудово, это не к добру и опять придётся с ним кусаться за права на завод.
– Не надо, – мямлит она, одновременно давя из себя виноватую улыбку. – Мне ехать далеко. Не хочу отвлекать вас от дел.
И снова она бесит тем, что пытается за меня, взрослую харю, порешать и додумать. То ей, видите ли, денег моих жалко, то времени. Я, что, так похож на долбоёба, который себе в ущерб из трусов будет выпрыгивать?
– Мозги не еби и садись, – чеканю.
Подвозить её уже и не хочется, а вот словесно отпиздить за упёртость и тупость – да. С таким сиротским подходом к жизни будет до конца своих дней жирные морды обсуживать и чаевые в лифчик пихать.
Эмма мнётся – вроде и хочется ей, и колется. Похоже, ей в детстве хорошенько мозги промыли, что в машины к чужим дядькам садиться нельзя. Так-то может и правильно, но лучше бы она перестала ломаться. Робин Гуд из меня хуйский, и терпение лопается.
– Говномёт свой прикрой, – предлагаю я тётке, которая зло пялится на меня из будки остановки. – Тебя точно не повезу.
– Ты проезд лучше освободи! – тут же взвизгивает она. – Транспорт подъехать из-за тебя не может!
Как меня бесят эти дуры недотраханные. И ведь не была бы такой злой и тупой – ебали бы. Замкнутый, сука, круг.
Транспорт я ей, блядь, загораживаю. Если бы маршрутка не ехала за три пизды отсюда – я вообще хер бы остановился.
Но один плюс от орущей тётки есть. Эмме становится стыдно, и она, забив на препирательства, лезет ко мне в салон. Сообразила.
– Ты чего сложная-то такая, – ворчу я, врубая поворотник. – Чего не коснись – всё со скрипом.
– Мне правда неудобно… – она прячет коленки под плащом и для верности накрывает их ладонями. Видимо, чтобы я не вздумал покушаться.
Вклинившись в поток, поворачиваюсь, чтобы получше её рассмотреть при дневном свете. Ну да, мордашка милая. Неудивительно, что я в возрасте засомневался. Дианке было восемнадцать, когда мы познакомились, но выглядела она старше. А у этой и щёки на месте, и взгляд детский.
– Куда тебе в итоге? – требую я, давая понять, что её компания на вечер меня не интересует.
Если уж взял детокс от алкашки, то и бабам надо на время сказать «стоп». Хотя с этой и ловить нечего: если уж её, чтобы подвезти, надо уговаривать, то до койки – только пинками или волоком тащить.
– Мне в первую городскую, – лепечет она. – Но это далеко отсюда, поэтому можете высадить меня на ближайшей остановке.
Именно там я и собирался её высадить, но сейчас снова бешусь. Что, блядь, за манера такая – за других думать? Я что, кулик безмозглый?
– А ты, похоже, тащишься от того, как всё у тебя хуёво, да? – я раздражённо кошусь на её профиль. – Чаевые не возьму, хоть и бабки нужны, смена давно закончилась, но я всё равно подожду, пока наедитесь, в больницу опаздываю, но подвезти себя не дам… Прямо культ пиздостраданий.
7.1
Думаю, что девка возмутится или обидится, как это обычно бывает, или начнёт оправдываться, но не хуя.
– Вы не правы, – спокойно так. – Чаевые я не взяла, потому что у нас в смене был случай, когда клиент потребовал деньги обратно. Это, оказывается, не чаевые были, а он сдачу забыл. Скандал был страшный.
– Так я вроде картой расплатился.
– Ну, мало ли… – она краснеет. – Вы много выпили…
– Пиздишь, – ухмыляюсь я. – Сама сказала, что тебе меня стало жалко, потому что счёт был большой.
– И это тоже. Ничего не могу с собой поделать. – Она корчит страдальческую физиономию. – Как представлю, сколько всего на эти деньги можно полезного купить, так жалко становится. Меня уже и руководство однажды отругало за то, что я клиенту посоветовала не заказывать дополнительные закуски, потому что он всё равно столько не съест.
– Да ты тот ещё вредитель, – ржу я, отмечая, что разговор с ней меня забавляет. – Любишь свою сопатку сунуть, куда не надо.
– А задержалась я после смены, потому что не хотела терять чаевые, – выпаливает она и, заморгав, отворачивается к окну. Как будто испугалась, что ей за правду прилетит. – Мне кажется, было бы несправедливо, что обслуживала вас я, а деньги бы забрал другой официант.
О как. А соплюха-то не такая блаженная, как я думал. Варит котелок.
– Это ты правильно решила, – одобрительно хмыкаю я. – В следующий раз не куксись и скажи, что смена твоя закончилась и пора рассчитаться. Язык же есть.
– Я постараюсь, – неуверенно мямлит она.
– Ладно, а в тачку чего не садилась? Жених будет ругать? – хер знает, почему я выразился именно так, да и похуй.
– Не знаю. – Она дёргает плечами. – Я вас побаиваюсь.
Вот это заявка. Она меня побаивается, притом что я веду себя с ней как добросердечный батя.
– А чем это я такой страшный?
– Многим. – Она опускает глаза и теребит подол плаща. – Я, когда вас обслуживала в тот день, видела, как вы с девушками… общаетесь.
Общаюсь? А-а-а. Это она, видать, на отсос Алёны намекает. Видела, значит? Я уже и не помню, заходила она тогда в випку или нет.
