Притворись моим

Мне так плохо,

Все как черно-белое кино,

Вокруг людей так много,

Но мне одиноко все равно.

Что бы ни делал, не поможет даже джин,

Не поможет даже денег стопка,

Не осталось души,

Научили гнать, но никто не сказал, где стоп-кнопка,

И даже дома чувствую себя чужим…[1 - Песня «Шутка» исполнителя XOLIDAYBOY.]

***

Благодаря соседу спустя минут тридцать я все-таки оказался дома. Почти мгновенно почувствовал тремор в кончиках пальцев. Пульс ускорился. Горло болезненно сдавило.

Значит, пора глотать «колеса».

На случай внезапной панической атаки у меня теперь с собой всегда была аптечка, состоящая преимущественно из транквилизаторов, депрессантов и снотворного.

Не жизнь — веселуха!

Закинувшись лекарствами, я принял душ и по инерции приготовил себе обед из продуктов, заботливо оставленных домработницей. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Я пытался занять себя хоть чем-то. Но вся моя жизнь теперь представлялась какой-то пустой, бестолковой штуковиной. В голове бесконечно проигрывались наполненные разочарованием слова Темыча.

«Маша уехала к матери в Турцию. Она сказала, что не планирует возвращаться».

Маша уехала…

Черт.

Черт!!!

А я так надеялся попросить прощения, глядя ей в глаза.

Пожалуй, ожидание этой последней встречи и помогло мне найти в себе силы вырваться из дурки. Прожить хотя бы несколько минут наедине с ней… И, возможно, устроить прощальный секс?

Вена на виске ритмично запульсировала, стоило подумать о том, как я натягиваю сладкую разгоряченную Машеньку на свой стояк. Трахал бы ее и трахал до потери сознания. Ночи напролет.

Псих недобитый.

Увы, факт оставался фактом. Я до сих пор жаждал эту девчонку. Как гребаное животное во время гона. Как конченый сумасшедший, коим, по сути, и являлся. И головой я понимал, что ей лучше бежать от меня как от чумы, но эгоистично продолжал удерживать девчонку в сердце.

Маша.

Машенька.

Самое чистое и светлое, что было в моей жизни.

Разумеется, если бы я все ей рассказал, Маша во что бы то ни стало попыталась вытащить меня из этого дерьма. Но даже ей не удалось бы меня отогреть. Потому что я — живой труп, и не имею никаких моральных прав тащить ее за собой в этот ад.

Я не хотел, чтобы она меня спасала. Но, тем не менее, постоянно думал о ней.

Даже больше, чем о…

Где-то внутри вновь сработал тревожный маячок, а в животе образовался болезненный тяжелый сгусток. Леденящий душу ужас вылился в испарину на лбу. Я вытер ее кончиками пальцев и делал глубокие вздохи, пока черные вспышки перед глазами не прекратились.

Не думать. Сука. Не дума-а-ать. Хоть какое-то время не терзать себя.

Я до сих пор не знал, как со всем этим жить. Видит бог, я пытался… пытался справиться, но ни черта не выходило… И все эмоции, подавляемые долгими днями и ночами, вырывались наружу, накрывая меня с головой.

Гнев, боль и чувство чудовищной несправедливости стали проводниками в мой собственный ад, испортив такое выстраданное нами обоими хрупкое счастье. Я выяснил значение выражения «медленно умирать заживо».

Познав, скажем так, все тайны моей семьи, внутри меня что-то окончательно сломалось, стерев с лица земли веру в справедливость, любовь и добро.

Тридцать первого декабря Маша ждала от меня каких-то мужских поступков и решительных действий, а я смотрел ей в глаза, понимая, что просто не вытяну нас обоих. Я себе-то помочь не в силах, а двоим… Потонем оба. А ей еще жить и жить.

Я не имел права втягивать ее во все это дерьмо. Я-то доживу как-нибудь. Сколько мне там отмерено? Надеялся, что не очень много. Лечащий врач так и сказал: «Без серьезной работы с психиатром и медикаментозной терапии все может закончиться весьма печально».

Нахуй ей психопат?

Я не мог контролировать свои эмоции. Боялся, что никогда не смогу. Это мое личное проклятие. Мне в этом и вариться.

Я снова вспомнил Машин взгляд в тот момент, когда эскортница Аленка нарушила наше уединение. Он пронзал меня, как острая бритва. Ее перекошенное от боли и неверия лицо наверняка будет преследовать меня в самых жутких кошмарах. А побелевшие пальцы, сжимающие тонкое запястье…

Девочка моя.

Аленка так вовремя, что называется, «подыграла». Приперлась вместе со всеми на тусовку, отреагировав на мою массовую рассылку. За несколько минут до прихода Мышки эта шлюха заявилась ко мне в комнату в платье, испорченном вином. Я разрешил переодеться, только предупредил, чтобы я ее не видел и не слышал.

Маша, конечно же, поняла все буквально. Но мне это даже было на руку. Так проще и легче. Если рвать, так уж наверняка… Хотя дико хотелось побежать за ней и на коленях вымаливать прошение за то, что я не справился.

Пообещал и подвел.

Когда Маша пришла, я снова почувствовал это… Накатило. А я не хотел чувствовать и пытался стереть себе память теми способами, которые знал.

Дальше в сознании лишь обрывочные воспоминания. Разноцветные вспышки. Салюты. Среди них был момент, когда в любимых Машиных глазах угас последний огонек надежды. Горел и потух.

У меня сердце сжалось. Но я должен был ее отпустить…

Маша уехала.

В глубине души я понимал, что это лучший из возможных сценариев. Потому что в любой момент мог сорваться. Приползти к ней, на коленях вымаливая прощение…

Вот и сейчас, обработав ссадины на лице, чтобы не пугать старуху своим видом, я собрался в Барсуково, где меня ждало одно важное неоконченное дело.

За руль мне, конечно, было нельзя, но если очень хочется, то… Правильно, кто ж мне запретит?

Однако я вновь переоценил свои силы. По дороге в поселок голову то и дело простреливали приступы распирающей боли. Пот под свитером катился градом. Грудь будто разрывалась напополам.

К моменту, когда я приехал к дому Машиной бабушки, уже окончательно стемнело. Немного отдышавшись и придя в себя, я прихватил папку с документами и хлопнул дверью внедорожника. В подъезде в нос ударил неприятный затхлый запах. Я нетерпеливо выжал звонок, после чего начал долбить кулаками в дверь. Вскоре послышалось приглушенное шарканье.

— Кто там?

— Серафима Ивановна, это… Паша.

Все звуки резко стихли. Секунда. Две… Три…

Я выдохнул с облегчением, когда Машина бабка, недоверчиво щурясь, высунула голову в дверной проем.

— Добрый вечер.

— И правда… ты, — она зло рассмеялась, а затем, подавшись вперед, отвесила мне звонкую пощечину.

Из носа и губы снова пошла кровь. Ну что ж.

— Что ты здесь забыл, ирод проклятый?! — яростно прошептала Серафима Ивановна. — Век бы глаза мои тебя не видели…

— Серафима Ивановна, я должен кое-что вам передать.

— Что передать? — враждебно качнула головой она.

Я протянул папку с документами, подготовленную юристом во время моего «отдыха».

— Эта квартира принадлежит Маше. — Я вздохнул, поймав ее ошеломленный взгляд. —Вы же знаете свою внучку… Она не приняла мой прощальный подарок, и тогда мне пришла идея сделать так, чтобы у Маши не было возможности отказаться.

Повисла напряженная пауза.

— Что еще удумал? — уже не так категорично поинтересовалась бабка Маши, наконец впуская меня на порог.

— Я оформил эту квартиру на вас.

— На меня? — Серафима Ивановна уставилась на меня во все глаза. — Брешешь!

— Да, на вас. Но, полагаю, пока необязательно ставить вашу внучку в известность. Возможно, будет более подходящий момент. — Помолчав, я добавил: — Несмотря на всю ту боль, которую я причинил, не хочу, чтобы Маша когда-либо в чем-то нуждалась.

— Я ничего не понимаю… — пробормотала Серафима Ивановна.

— Я открыл счет на ваше имя. В этих документах вы найдете все необходимые данные и номер моего доверенного человека. С завтрашнего дня вы можете спокойно распоряжаться деньгами. Возможно, захотите полететь к Маше в Турцию или перебраться жить в Москву, — равнодушно пожал плечами я, удерживая ее потрясенный взгляд.

— Но… Как же я уеду без Аллы Степановны? — пробормотала она еле слышно.

— Там денег хватит, чтобы вам с Аллой Степановной лет до ста снимать роскошные апартаменты в самом центре столицы! — грустно улыбнулся я.

— П-правда?

— Да. Только пообещайте мне, что со временем сумеете убедить внучку принять мою помощь? Маша не должна ни в чем нуждаться. Она и так… — сглотнув тягучий кровавый сгусток, я не смог договорить.

Серафима Ивановна помялась еще секунд тридцать, хотя ответ был отчетливо написан у нее на лице.

— Хорошо… Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок… — Она нервно кивнула, отводя взгляд, — Погоди, я тоже кое-что тебе передам.

Спустя пару минут она вернулась, протягивая мне бархатистую коробочку. Даже не открывая, я знал, что в ней лежит.

Засунув коробочку в карман, я покинул затхлый подъезд, мечтая остаться со своими демонами наедине.

***

Вернувшись домой поздно ночью, я открыл сейф и вытащил оттуда «последний подарок» моего отца. Упав в кресло, я уже без особых эмоций еще раз просмотрел полученные документы. Нет, это не сон. И не глюки. Что ж…

Закинувшись горстью таблеток, я вновь мысленно перенесся в тот роковой вечер.

Здравствуй, Паша! Я долго думал, писать тебе или нет, но в последние недели сил держать это в себе не осталось.

Я чувствую, мое время на исходе, и если мое сердце во время операции все-таки не выдержит, ты имеешь право знать правду, какой бы страшной, грязной и неприглядной она ни была.

Но для начала, сынок, я бы посоветовал тебе ознакомиться с фотографиями в синем конверте. Они подлинные. В папке есть все исходники.

Я послушно раскрыл синий конверт, высыпая оттуда приличную стопку снимков. На них была запечатлена мама. В компании мужчины. Смутно я его помнил. Когда-то он даже появлялся на вечеринках в нашем доме. Один из политических конкурентов отца — Михаил Колесников.

Я озадаченно листал фотографии, явно сделанные частным детективом. И чем больше я их рассматривал, тем сильнее становилось мое негодование.

Потому что снимки однозначно передавали характер отношений этих двоих. У моей мамы был роман с депутатом Колесниковым? Получается, что так. Но… Уму непостижимо!

Я вернулся к отцовскому письму.

Для того, чтобы ты увидел полную картину, я расскажу все с самого начала.

Ты знаешь, что мы с твоей матерью — выходцы с самых низов, без богатых предков. Нищеброды, как сейчас модно говорить. Мы всегда жили душа в душу, поддерживая друг друга. И ты у нас появился по большой обоюдной любви.

Твоя мама была для меня женщиной-эталоном. Я молиться на нее был готов. Идеальная! Я хотел целый век быть с ней вместе. И в горе, и в радости.

Потому и работал как проклятый, чтобы у вас с Ксюшей все было! Абсолютно все.

Когда я попал в струю и бизнес пошел в гору, я завалил твою мать дорогими подарками: шубы, цацки, тачку ей лучше, чем себе, подогнал. В конце девяностых Ксюха была одной из первых в Москве, кто щеголял в соболиной шубе!

Бать, да в курсе я. Давай ближе к делу.

Я боготворил твою мать. Ни одна баба ей в подметки не годилась. Мы были так счастливы — ты, я и мамка.

Да, счастливы…