Он открутил крышку — медленно, отвернув лицо, — и вытряхнул на ладонь свёрнутую кальку.
Мы развернули её вдвоём, придавив по углам камнями.
Это была карта. Не общая, а рабочая: участок местности, нанесённый аккуратно, с горизонталями, и по нему — штриховки, значки, цифры, и рядом с некоторыми штриховками — маленькие аккуратные подписи.
— Это мины, — сказал Рябцев. — Товарищ младший лейтенант, это минные поля. Вот тут — противопехотное, вот здесь — вот эти кружочки — противотанковые, а вот это, с буквой, я пока не знаю.
Вокруг нас уже стояли человек шесть, и я увидел по лицам, что через десять минут по взводу пойдёт разговор о том, что мы взяли карту всех немецких мин.
— Слушайте все, — сказал я. — Карта пролежала в воде. Она немецкая, она с прошлого года, и мы не знаем, что они переставили с тех пор. Пока сапёры её не проверят — на одном участке, ногами, — это бумага, а не карта. Кто пойдёт по ней без сапёра, тот покойник.
— Да мы понимаем, — сказал кто-то.
— Повтори, что ты понял.
Боец помялся и сказал:
— Что по ней ходить нельзя, пока не проверят.
— Вот.
Цилиндр я отдал Рябцеву, не стал убирать в свой планшет — потому что разбирать её было ему, и потому что он единственный мог сказать, что там за буква.
— Костя. Не сегодня.
— Я только гляну.
— Ты с трёх часов ночи в воде. Ты сейчас ляжешь и поспишь два часа, а потом поешь, а потом посмотришь. И я тебе это говорю не из жалости: ты мне спросонок прочитаешь не то, и мы по этому «не то» кого-нибудь пошлём.
Он посмотрел на меня, потом на цилиндр, и сказал:
— Хорошо. Два часа.
Прасковья нашла меня у повозок.
Она сидела на своём мешке — на том самом, из-за которого мы спорили, — и держала Нину за плечо, и девочка спала сидя, привалившись к ней.
— Ну, — сказала Прасковья. — Когда домой?
— Дома стоят, — сказал я. — Все.
— Дома я и сама вижу, вон они. — Она мотнула головой вниз, на деревню. — Ты мне скажи про погреб. Картошка у меня цела?
И вот тут я мог соврать. Мне очень хотелось соврать — сказать «посмотрим», «наверное», «должно быть в порядке». Люди устали, ночь была страшная, и хотелось дать им что-нибудь хорошее.
— Не знаю, — сказал я. — Погреб залило. Я видел в бинокль: вода стояла выше приступки. Что с картошкой — не знаю, может, часть сгодится, может, нет.
Прасковья поджала губы.
— А спуститься когда?
— Сегодня нельзя. Внизу настил подмыло и есть ямы под водой. Мой сапёр отметил один проход, по нему пойдут двое и посмотрят.
— Двое — это не хозяева, — сказала она. — Двое мне скажут «залило» и уйдут.
— Двое вам скажут, где можно ставить ногу, — сказал я. — А в погреб вы полезете сами, завтра, и я вам дам людей и доски.
— Доски, — повторила она. — Доски у Игната в сарае. Я знаю, у него тёсу полно, он на гроб копил.
Игнат, стоявший рядом, вскинулся:
— Я не на гроб! Я на пол!
— Игнат Прохорович, — сказал я. — Тёс нужен на спуски. Три-четыре доски, чтоб класть через размытое. Мы вернём.
— Да берите, — сказал он сердито. — Что я, не понимаю. Только не всё берите, там половина короткая.
Мельникова я отправил вниз, к деревне, — не восстанавливать, а посмотреть, что можно открыть сегодня.
— К темноте вернись и скажи: какие дворы можно пускать по доскам, какие нельзя, и где колодцы.
— Колодцы зачем?
— Затем, что через день они начнут пить из своих колодцев, а туда влилась вся низина вместе с нашими окопами и тем, что в них было.
Он ушёл и вернулся к вечеру, доложив: восемь дворов можно открывать хоть сейчас, девять — только после того, как сойдёт, остальные посередине; два колодца надо закрыть и написать; и под мостком у кузницы вымыло яму, и туда уже чуть не свалилась чужая корова.
Седов пришёл ко мне в сумерках.
Он пришёл не один — с ним были двое его бойцов, и он нарочно остановился там, где стояли мои, у костра, у повозок.
— Гринёв. Про ночное наблюдение надо решить. Я гребень держу, но у меня людей на две смены, а не на три.
Я мог решить это с ним вдвоём, отойдя.
— Подожди, — сказал я. — Сначала другое.
Я повернулся к своим — к тем, кто сидел у костра и сушил портянки, — и сказал громко, так, чтобы слышали все:
— Пока мы ковырялись у шлюза, по канаве шли немцы. Они шли нам в спину: к Акиму, к Игнату Прохоровичу, к Рябцеву — ко всем, кто стоял лицом к железу. Их встретил взвод младшего лейтенанта Седова и не пропустил. И не пошёл за ними в лес, хотя очень хотелось, потому что за спиной была наша работа.
Стало тихо. Кто-то из сапёров сказал: «Вон как».
Седов стоял и смотрел в костёр, и лицо у него было такое, будто ему неловко и одновременно очень нужно, чтобы это было сказано.
— Ну ладно, — сказал он наконец. — Наблюдение-то как делим?
Мы разделили: его люди берут гребень и канаву до двух часов, мои — от двух до рассвета, стык у старой сосны, пароль общий, связь через Осипова.
— И вот ещё, — сказал Седов, уже уходя. — Ты, когда будешь писать своё донесение...
— Напишу как было, — сказал я.
— Я не про это, — сказал он с досадой. — Я про то, что вы пруд спустили. Ты напиши, сколько это заняло. Часы напиши. А то наверху решат, что это делается по щелчку, и в следующий раз дадут на такое сорок минут.
Это было умно, и я потом действительно так и написал.
Ночью мы сушились.
В деревню на ночлег не пошли: восемь дворов Мельников открыл, но туда мы пустили жителей, стариков и санитарную повозку, а взвод остался наверху, в сараях у гребня и в двух блиндажах.
Мокрое разложили по трём местам, чтоб не сушить всё в одной куче над одним костром: инструмент — отдельно, у сапёров, обувь — отдельно, одежду — в сарае у печки-времянки.
Ковригин ходил и смотрел ноги. Акима, которого мы пустили греться первым, он осмотрел, переодел в сухое и уложил под две шинели.
Рябцев проспал не два часа, а четыре, потому что его никто не разбудил, и я никого за это не наказал.
Проснулся он сам, вылез, поел холодной каши стоя, и сел с картой к фонарю.
Я подсел рядом.
Он развернул кальку, разгладил ладонью — она уже подсохла и коробилась, — и долго молчал, водя пальцем по значкам.
— Товарищ младший лейтенант, — сказал он наконец. — Я вам вот что скажу. Кто это чертил, тот был инженер. Хороший.
— Почему? — Я придвинул камень к загибавшемуся углу кальки.
— Потому что он привязку сделал не к дороге, а к трём точкам на местности, — Рябцев показал: — вот тут, вот и вот. Дорогу разбить могут, а эти три никуда не денутся. Я по ним смогу проверить, врёт она или нет.
— Когда?
— Не завтра, — сказал он. — Завтра я жителей поведу по доскам и буду смотреть, где у них под порогом пустота.
Он свернул кальку, убрал её в цилиндр, завинтил крышку и положил рядом с собой, к стене.
— А потом, — сказал он, — возьмём один квадрат. Самый край. И пойдём проверять. И если она честная — у нас будет большое дело.
Внизу, в темноте, слышно было, как всё ещё идёт вода по старому руслу — ровно, устало, без прежней злости.
Глава 3
Вода ушла за ночь, но ушла не вся и не везде.
Улица стояла серая, в лужах с ледяной коркой по краям, и по ней тянулись длинные наносы прошлогодней соломы, щепы и чёрного ила; там, где вчера ещё шёл поток, грунт вылизало до глины, и колея исчезла, как будто её и не было никогда. У четвёртого двора лежала на боку бочка, принесённая невесть откуда. Пахло не весной, а погребом — сырым, холодным, земляным, и этот запах шёл от всей деревни сразу.
Жители пришли с высоты в девятом часу, когда солнце поднялось и по улице потянул ветер.
Они шли не толпой. Они шли так, как ходят люди, которым нужно как можно скорее попасть каждый в своё, и растягивались по мере приближения, и уже с полдороги каждый смотрел только на свою крышу.
Рябцев стоял на въезде, в раскисших валенках поверх обмоток, серый лицом, и держал в руке связку колышков с обрывками белой тряпки. Он поспал после шлюза четыре часа, но после воды и работы в низине этого было мало.
— Костя, — сказал я. — Ты как?
— Нормально, — сказал он и зевнул так, что у него хрустнула челюсть. — Товарищ младший лейтенант, я их сейчас всех пропущу, а вы мне потом дайте два часа полежать. Где угодно, хоть в сарае.
— Дам четыре.
— Двух хватит.
Он прошёл по улице первым, и шёл он совсем не так, как ходят по улице: медленно, наступая сначала на носок, и через каждые десять шагов пробовал землю палкой. У колодца он остановился надолго. Потом свернул к третьему дому и встал перед крыльцом.
Крыльцо было целое. Сверху — доска к доске, ступени как ступени, ещё и вымыты водой добела.
Рябцев ткнул в него палкой, послушал, сошёл вбок, присел и заглянул под настил снизу.
— Вот, — сказал он мне через плечо. — Полюбуйтесь.
Под крыльцом не было ничего. Землю из-под него вымыло начисто, ступени висели на двух гнилых пасынках, и между нижней доской и грунтом уходила вглубь чёрная промоина ладони в три.
— Оно же стоит, — сказал Мельников.
— Стоит, пока на него не встанут двое, — сказал Рябцев. — Баба с мешком встанет — сложится. — Он воткнул колышек с тряпкой прямо перед ступенями, наискось, чтобы нельзя было пройти, не задев. — Хозяин кто?
— Ковалёвы, — сказал кто-то из жителей. — Они с ребятишками.
— Передайте им и у калитки дождитесь: в дом сегодня не с этой стороны. С огорода зайдут, у них там вторая дверь.
Житель остался у тропы, дожидаясь хозяев; Рябцев пошёл дальше.
Он шёл дальше и втыкал колышки, и я с двумя бойцами шёл следом и клал доски — не мостил всю улицу, а делал проход к каждой двери по отдельности, потому что общей дороги тут сейчас не было, а было двадцать восемь разных задач по числу дворов.
И каждому хозяину это приходилось объяснять отдельно. Не крикнуть на всю улицу «ходить по доскам!» — а поймать человека за рукав, поставить рядом и показать пальцем.
— Дядя Игнат, вот смотри. Вот сюда наступаешь, сюда и сюда. Вот здесь колышек — здесь не ходишь вообще, ни ты, ни кто. Понял?
— Понял, — говорил Игнат, косясь на свою мельницу, и уже шёл, и я его возвращал, и он показывал мне на пальцах весь путь ещё раз, злясь и торопясь, и только тогда я его отпускал.
Прасковья Филипповна пришла одна из первых.
Она вошла в свой дом, постояла в сенях, потом вышла на крыльцо, посмотрела на нас — на меня, на Мельникова, на бойцов с досками — и сказала:
— Погреб.
И пошла за угол, к дверце в подклет, и на ходу уже стаскивала с плеча пустой мешок.
— Прасковья Филипповна, — сказал я. — Погодите. Туда сначала...
— Там картошка, — сказала она, не оборачиваясь. — Восемь мешков.
