— Чувствуешь? — спрашивает старшина.
— Чувствую.
— Колесо тоже почувствует, только пожаловаться не успеет. Поэтому флаг левее.
Мы доходим до десятого шага. Я останавливаюсь сам, не жду Лиды. Возвращаюсь через левый разворот. Колено держит тупую боль без прострела.
— Теперь к ящику, — говорит она. — Следующая проверка у самолёта. Полоса своё показала.
За спиной трамбовка падает ещё раз. Глухой удар уходит по земле. Рабочий коридор готовится принять не рассказ о восстановлении, а вес «Тринадцатого».
Сапёры открывают подход к самолёту только после полосы. Руденко первым переступает границу. Наклоняется не за отвёрткой, лежащей возле колеса, а за светлой полосой ткани. Отвёртка остаётся там, где упала при тревоге. Её положение само подтверждает, что никто не работал у борта во время налёта.
— Начинаю с того, что вижу, — говорит Руденко. — Самолёт не сдвинут. Стойки по следам на месте. Брезент закреплён. На правой плоскости свежая пыль. Не стирать, пока не найдём направление.
Он ведёт лампу косо, хотя вечерний свет ещё держится. В пыли видны две дорожки. Одна широкая от воздушной волны. Вторая тонкая, оставленная комком земли, который прокатился по слою пыли и упал.
— Сначала сдуем свободное, — говорит он. — Не трите. Под пылью может быть царапина, а тряпкой сами её сделаете.
Люди работают мягкими щётками от середины наружу. Под правой плоскостью и на нижней обшивке металл остаётся целым. Руденко проходит светом каждый участок, где пыль могла скрыть след, и не ставит ни одной меловой метки.
— Повреждений после налёта не нашёл, — говорит он. — Только пыль. Убираем её и идём дальше.
Наружная турельная обшивка, которую ремонтировали до налёта, получает отдельный круг. Косой свет. Крепёж. Нажим. Возврат. Чёрной линии нет.
— Ремонт держит, — говорит Руденко. — Теперь управление.
Люди занимают поверхности. Движение идёт снаружи, потому что меня ещё не пустили в кабину. Тяги проходят. Нейтраль возвращается. У хвоста находят песок в узкой выемке возле наружного шарнира. Не объявляют заклиниванием. Очищают кистью, двигают снова, сравнивают усилие.
— После очистки свободно, — докладывает человек.
— Запиши, что песок был после налёта, — говорит Руденко. — Если завтра найдём снова, будем искать, откуда его тянет. Сейчас не прячем под словом «свободно».
Начальник вооружения идёт к подвеске только после внешнего осмотра подхода. Никто не становится под грузом. Сначала смотрят положение предохранений. Потом замки через доступные точки. Бомбы не перевешивают и не двигают.
— Состав прежний, — говорит он. — Положение прежнее. Предохранения на местах. Следов смещения нет. После посадки экипажа снимем только то, что положено финальной командой. Налёт не создаёт второй подвески и второго расчёта.
Пантелеев проверяет корпус своей ёмкости, потом горловины самолёта. Под крылом сухо. Наземный запас не пострадал. Ночной уровень не пересчитывают от испуга.
— Горючее в принятой норме, — докладывает он. — Доступы сухие. К заправке не возвращаюсь.
Кислородный техник проходит баллоны, линии и крепления после воздушной волны. Давление сохраняется. Маски лежат на назначенных местах. Он не надевает их на людей сейчас. Только принимает систему к последней посадке.
Плешаков оставляет моторы напоследок. Обходит оба капота. У правого двигателя задерживается возле ремонтного соединения дольше. Просит открыть доступ после того, как площадка освобождена. Пыль вокруг сухая, метка на месте.
— Внешний осмотр после налёта принят, — говорит он. — Соединение сухое. Перед запуском повторю рукой и светом. После прогрева — ещё раз. Сейчас капот закрыть.
Каждый закрывает свою часть новой подписью. Руденко — планер и управление после налёта. Начальник вооружения — подвеску. Пантелеев — горючее. Кислородный техник — систему. Плешаков — допуск двигателей к окончательному пуску.
Глава 3
Лида смотрит на подписи и зовёт экипаж.
Тимка проходит зрение первым. Дальняя строка, ближняя, перевод на верхнюю установку, короткая группа на радиостанции. Двоение появляется один раз на резком повороте головы.
— Голову так не бросаешь, — говорит Лида.
— Установкой веду цель.
— Если двоение не проходит после одного моргания?
— Называю командиру. Сектор принимает решение по факту, не по моему молчанию.
— Ночной допуск даю с этим ограничением. После посадки осмотр сразу.
Федя входит в нижнее место с помощником, показывает открытие люка, доступ к оружию и лодке. Правое плечо не уходит назад. Выходит с помощью, не цепляясь повязкой.
— Боль?
— Та же. Локоть меньше.
— Ночной допуск даю. Вход и выход только с помощником. Правый сектор не расширяешь. После посадки ко мне.
Литвинов работает правой рукой по новой временной сетке. Лида заставляет его не просто поставить три цифры, а переложить карту, достать маску, вернуть карандаш и застегнуть планшет. Левая остаётся в петле.
— Способен работать весь круг правой, — говорит она. — Ночной допуск даю. Левой не помогаешь даже на развороте карты. После посадки осмотр.
— А если карта упрётся?
— Попросишь Тимку или командира. Самолюбие в массу не считали.
Я остаюсь последним. Лида сначала проверяет ход без сапога, потом затягивает его так, как будет на старте. Мы идём к стремянке. Лавров справа. Вхожу в кабину тем же порядком, что до тревоги. Боль тупая, граница не хуже первой проверки.
В кресле я ставлю ногу на педаль. Руденко уже расставил людей снаружи. Малый ход вправо. Возврат. Влево. Тормоз каждой стороны отдельно. Большой сапог всё ещё съедает начало, но теперь я знаю величину слабого места и не ищу педаль коленом.
— До белой доски отказ или требование полной педали? — спрашивает Лида с края кабины.
— Прекращаю взлёт.
— После доски?
— Решение по фактическому отрыву и оставшейся земле. Раздвоенная сосна подтверждает сужение. Не заменяет доску.
— На рулении?
— Малые ходы. Без рывка. Если нога даёт резкую боль или не возвращает педаль, останавливаюсь.
— Посадка?
— Перед выпуском и заходом проверяю функцию. Если не держит, докладываю и строю заход с учётом ограничения, не скрываю.
Лида кладёт ладонь на колено. Я веду педаль до рабочей границы, возвращаю. Дрожь меньше, чем после первой проверки.
— Официальный ночной допуск даю, — говорит она. — Самостоятельно до кабины и после посадки не ходишь. Руление малым ходом. Взлёт прекращаешь по названному условию. Ногу не заставляешь изображать полный диапазон. После возвращения осмотр немедленно.
— Принимаю.
— Это уже не ограниченный вход. Это полётный допуск с условиями. Не перепутай и не расширяй.
— Не перепутаю.
Она спускается. Теперь последний человеческий ворот закрыт не надеждой, а проверенной функцией.
Гордеев принимает новую временную сетку Литвинова у белой доски. Штурман показывает маршрут, свежий ветер и часовой сдвиг.
— Старт на один час раньше, — говорит Гордеев. — Причина — налёт и подозрение на проверку готовности. Маршрут, цели, нагрузка, горючее прежние.
— Сетка пересчитана, — отвечает Литвинов. — Свет по первым точкам обновлён. Решение у Штеттина остаётся на месте маршрута. Остаток по новой сводке в принятой границе.
— Командир?
Я смотрю вдоль флажков. Белая доска видна. Дуга правого ряда у свежего участка различима. Раздвоенная сосна стоит дальше, тёмная на вечернем небе.
— Коридор принимаю к рулению и пробному проходу до исполнительного. Перед разбегом проверю доску из кабины ещё раз.
Старшина полосы не отдаёт землю одним словом.
— Пятнадцать мест учтены. Три вне коридора ограждены. Два приняты для проезда, но выведены за флажки. Остальные закрыты слоями, утрамбованы, прошли нагруженную телегу и валик. Рабочий коридор обозначен. Мягкие места справа у дуги обойдены. До утра флажки не двигать.
— Ясно, — говорит Гордеев. — Полоса принята по обозначенному коридору.
Темнота приходит не сразу. Сначала исчезает цвет земли. Потом флажки становятся серыми. Только белая доска ещё держит свет. Люди зажигают прикрытые огни по команде, проверяют их с земли и сразу гасят до руления. Мы знаем, где они будут, но не выдаём поле раньше времени.
У «Тринадцатого» начинается последний круг. Не ещё одна полная подготовка, а проверка того, что могло измениться после налёта и восстановления.
Руденко снимает ограждение. Поднимает отвёртку из песка только теперь, показывает всем.
— Лежала на земле с тревоги. В самолёт не попадала. Убираю в ящик.
Он проходит внешнее управление, закрытия, люки и восстановленную обшивку. Каждый человек у поверхности отвечает. Никакой пыли в шарнирах. Никакого свободного брезента. Подходы очищены.
Начальник вооружения снимает предохранения только в назначенной последовательности. Каждый снятый предмет уходит в отдельный короб и считается вслух. Под подвеской по-прежнему никто не стоит.
— Состав окончательно принят, — говорит он. — Замки и страховки без изменения. Предохранения сняты по команде. Экипажу не касаться подвески до сброса или возвращения.
Кислородный техник соединяет линии на людях. Маски доступны. Давление принято. Радиотехник даёт последнюю короткую проверку рабочей волны, запасной и переговорного устройства. Тимка принимает группу без ошибки.
— Двоение? — спрашиваю я.
— Нет. Слышу четверых. Вижу один указатель.
Федя отвечает снизу.
— Нижнее место готово. Лодка и свободный конец доступны. Правое плечо в своём секторе.
Литвинов закрепляет сухую карту. Новая сетка времени лежит справа. Мокрая тетрадь остаётся закрытой у санитаров.
— Маршрут готов, — говорит он. — Берлин основной. Штеттин запасной. Свежий ветер внесён. Время сдвинуто на час раньше. Горючее и нагрузка прежние.
Пантелеев делает один наружный круг горловин. Сухо. Никакого шланга рядом уже нет.
— Ночная норма в баках. Наземный учёт закрыт. К самолёту не возвращаюсь.
Плешаков остаётся у правого двигателя. Открывает последний доступ. Свет идёт на ремонтное соединение. Сухо. Метка на месте. Он закрывает, проверяет крепёж и отводит людей от винтов.
— Теперь моторы, — говорит он.
Я сижу в кабине. Ремни затянуты. Правая нога устроена на педали. Белая доска ещё не видна из стоянки, только тёмная линия флажков дальше. Под крылом люди заканчивают отход.
— Площадка свободна, — докладывает Руденко.
— Огнетушители на местах, — отвечает человек сбоку.
— Левый запускаем, — говорит Плешаков.
Я прохожу предпусковую карту без сокращений. Топливные краны. Шаг. Тормоза. Приборы. Команды слышат снаружи. Стартер берёт левый М-88. Винт медленно проворачивается, быстрее. Первый цилиндр отвечает, второй подхватывает, мотор кашляет густым дымом и собирается в ровный грохот.
Вибрация проходит через кресло и правое колено. Боль не меняется. Я удерживаю педаль малым усилием, проверяю приборы.
— Левый работает, — докладываю.
Плешаков слушает снаружи. Не машет сразу. Держит ладонь поднятой, пока звук не становится ровным и масло не приходит в принятую границу.
— Левый принимаю на прогрев, — говорит он.
Правый запускается вторым. На первых оборотах я слышу в нём каждую прежнюю тревогу. Ремонтное соединение существует для моего уха отдельным звуком, хотя металл не обязан звучать иначе. Плешаков стоит у безопасной точки и смотрит не на меня, а на приборы земли и доступ.
Правый подхватывает. Два М-88 складываются в общий грохот. Воздух за винтами прижимает траву. Поднятая после налёта пыль пытается войти в глаза людям, но площадку заранее полили там, где можно.
— Давление есть, — говорю я. — Температуры растут вместе. Правый ровный.
Плешаков делает финальный наружный осмотр на прогреве. К ремонтному соединению не лезет рукой под работающим мотором. Смотрит с принятого места, получает доклад наблюдателя, проверяет отсутствие свежего следа доступным способом.
— Правый сухой. Левый сухой. Обшивка после вибрации держит, — докладывает Руденко со своей стороны.
Мы выводим двигатели на проверочные режимы по очереди. Не одновременно, чтобы услышать каждый. Левый отвечает. Приборы держат. Возврат. Правый. Я слушаю короткий участок, о котором говорил Плешакову после дневного вылета. Никакого провала. Никакого подаренного себе успокоения, только стрелки и звук.
— Правый режим выдержал, — говорю я.
