Плешаков поднимается на видимую точку сбоку и показывает закрытый кулак. Последнее земное слово ещё не сказано. Сначала оба мотора возвращаются на малый режим. Он проходит взглядом людей, площадку, капоты.
— Оба М-88 к выруливанию приняты, — говорит он в переговорную трубу. — Правое соединение сухое после дневного полёта, охлаждения, налёта и прогрева. Левый без замечаний. Это моё последнее техническое слово до возвращения.
— Принял, — отвечаю я.
— Теперь не испорть.
Он отходит. Руденко снимает колодки по команде и показывает их обеими руками. Люди уходят за крыло. Остаётся только сигнальщик впереди.
— Экипаж, готовность, — говорю я.
— Штурман готов.
— Радист готов. Слышу.
— Нижний готов. Держи волну.
— Командир готов.
Тормоза отпускаю малым движением. «Тринадцатый» трогается. Сначала кажется, что земля держит колёса, потом тяжёлый самолёт медленно идёт за сигнальщиком. Правая нога выбирает слабину большого сапога. Малый ход педали. Тормоз. Возврат. Всё отвечает в названной границе.
Прикрытые огни полосы зажигаются впереди. Флажки возникают двумя рядами. На правой стороне видна дуга, обходящая мягкий участок. Сигнальщик ведёт нас туда, не срезая через свежую землю.
Первый стык старого и нового грунта проходит под колесом глухим толчком. Самолёт качает. Я не ловлю его резкой педалью. Даю малый ход, выравниваю. Нога держит.
— Первый ремонт прошли, — говорит Литвинов.
— Вижу.
Второй участок мягче на звук, но колесо не вязнет. Справа остаётся ограждённая воронка. Её тёмная глубина на мгновение попадает в боковое зрение и уходит за крыло.
У исполнительного старшина полосы стоит с фонарём, прикрытым ладонью. Показывает остановку. Я торможу ровно, не дёргая правой ногой. «Тринадцатый» замирает перед разворотом на рабочий коридор.
Лида с земли уже не может проверить колено. Теперь это моя обязанность и моя честность. Я отпускаю напряжение, снова выбираю слабину педали, даю малый ход вправо и возвращаю.
— Нога? — спрашивает Литвинов.
— Рабочая граница прежняя. Резкой боли нет.
— Белая доска?
Сигнальщик открывает прикрытый огонь у края. Белая доска появляется впереди слева. Дальше темнеет раздвоенная сосна. Два ориентира стоят отдельно, как договорились.
— Доску вижу. Сосну вижу. Доска раньше сужения.
— Длина коридора совпадает, — говорит Литвинов. — Ветер по последней сводке.
Мы разворачиваемся на полосу. Правый ряд флажков делает малую дугу. Я веду самолёт по ней медленно. Нос выходит на рабочую ось. Останавливаюсь.
Два М-88 гремят впереди. За спиной лежат пятнадцать мест, которые люди вырыли из войны обратно в землю. Под крыльями висят бомбы, подвешенные один раз по одному расчёту. В баках ночная норма, собранная из дневного остатка и точной добавки с уменьшенного склада. В кислородных линиях ждёт высота. В каждом из нас боль получила имя и границу.
— Последняя готовность, — говорю я.
— Маршрут готов. Время новое. Берлин.
— Связь готова. Один указатель.
— Нижний готов. Лодка со мной.
Я поднимаю обороты. Самолёт упирается в тормоза. Приборы идут в рабочие границы. Левый. Правый. Оба вместе. Ни один звук не требует остановки.
Белая доска стоит впереди. До неё отказ мотора, резкая боль или требование полной педали означают прекращение. После неё решение изменится. Я повторяю это не как страх, а как действие, уже положенное в тело.
— Взлетаем, — говорю я.
Отпускаю тормоза.
«Тринадцатый» начинает разбег. Первые метры тяжёлые. Земля стучит в стойки, моторы тянут шумом и телом. Я держу нос по флажкам малыми движениями. Большой сапог запаздывает на долю, но нога знает эту долю и выбирает её заранее.
Первый восстановленный стык проходит под нами. Толчок. Самолёт остаётся на оси.
— Скорость растёт, — говорит Литвинов.
Дуга справа приближается. Я не жду, пока она потребует резкого движения. Чуть даю педаль, возвращаю. Правые флажки проходят ровно. Мягкий участок остаётся за ними, вне колёс.
Второй стык бьёт сильнее. Колено отвечает тупой болью. Не прострелом. Педаль возвращается.
— Нога держит, — говорю я прежде вопроса.
Белая доска растёт слева. До неё ещё можно остановиться. Моторы ровные. Полоса впереди свободна. Педали отвечают. Я прохожу точку решения.
— Доску прошли, — говорит Литвинов.
Раздвоенная сосна приближается дальше. Самолёт становится легче на колёсах, но ещё катится. Штурвал начинает жить в руках иначе. Поток уже держит поверхности. Я снимаю с носовой стойки лишний вес, не вырывая машину из земли.
— Скорость отрыва, — говорит Литвинов.
Я беру штурвал на себя ровно настолько, сколько требует «Тринадцатый».
Земля стучит последний раз.
Главные колёса освобождают полосу, и между резиной и тёмным рабочим коридором появляется узкая полоска воздуха.
Часть V. Тринадцатый над Берлином
Полоска воздуха под колёсами расширяется. Удары земли прекращаются не сразу: ещё один толчок приходит через стойки уже по памяти самолёта, потом остаётся только ровная дрожь двух М-88 и тяжесть штурвала, который просит дать машине набрать скорость над самым полем.
— Не тянуть, — говорит Литвинов. — Впереди сосна.
Раздвоенный ствол проходит ниже правого крыла. До верхушек ещё так близко, что в свете прикрытых огней я различаю отдельные ветви. Я держу «Тринадцатого» без набора, пока стрелка скорости не отходит от опасной черты. Правая нога лежит на педали. Большой сапог съедает начало движения, но колено отвечает. Тупая боль остаётся там же, где была на разбеге, и не превращается в новый приказ.
— Колёса? — спрашиваю я.
— От земли чисто, — отвечает Федя снизу. — Левое вижу. Правое Тимка подтвердил. Держи волну, командир, трава уже не наша.
— Убирать.
Механизм берёт стойки с натугой. Сначала меняется шум под брюхом, потом самолёт чуть проседает носом. Левое колесо идёт в нишу быстрее правого. Я не помогаю машине штурвалом, пока люди не назовут, что происходит.
— Левое в замке, — говорит Тимка.
— Правое идёт, — отвечает Федя. — Ещё идёт. Теперь закрылось.
Лампочки подтверждают их слова. Только после этого я позволяю носу подняться на первый расчётный угол. Поле остаётся позади тёмным прямоугольником с одной белой точкой доски. Огонь у исполнительного гаснет прежде, чем мы набираем сто метров. Земля, которую весь полк вытащил из пятнадцати воронок, снова исчезает в общей темноте острова.
Впереди море. Над ним нет ни линии горизонта, ни света, только разная густота черноты. Я убираю руку с рычага шасси и проверяю, что она не дрожит. Правая нога возвращает педаль после малого движения. В колене горячо, но функция прежняя.
— Литвинов, выход на первый участок.
— После отрыва идём прежним набором до берега, затем довернём на расчётный. Новый час уже в сетке. Не гони высоту, пока группа не соберётся.
— Тимка, наружный сектор.
— Сзади чисто. Первый сосед слева ниже нас, второй дальше и выше. Третьего пока не отделяю от земли.
— Федя?
— Справа одна машина. Идёт на нашем хвосте, но далеко. Под брюхом море начинается. Берег ушёл.
Прежде чем поднимать нос дальше, я прохожу первый полный круг приборов после отрыва. Не одной полосой взгляда, а по функциям. Скорость подтверждает, что крыло уже держит. Вариометр показывает набор. Высотомер отходит от земли без скачка. Горизонт стоит ровно. Компас начинает жить после разворота с полосы. Давление масла у обоих моторов поднялось в рабочую область. Температуры пока рядом.
Лампочка правого замка шасси кажется тусклее левой. Я не решаю по яркости, что колесо не дошло: подсветка приборов бьёт в стекло под разным углом.
— Тимка, правое колесо ещё раз наружным признаком.
Он наклоняет верхнюю установку в доступной дуге, не бросая голову.
— Стойки снаружи не вижу. Ниша закрыта тёмной плоскостью. Ничего под крылом не качается.
— Федя, низ.
— Правого колеса нет в потоке. Створка по силуэту лежит. Левое тоже убрано.
Я на секунду прикрываю ладонью общую подсветку. Без блика обе лампочки выглядят одинаково.
— Замки подтверждены лампами и людьми. Подсветку уменьшаю на одно деление.
Свет становится слабее. Теперь стрелки читаются, а отражение моей руки исчезает с фонаря. Цена — мелкие цифры требуют более долгого взгляда, поэтому я не буду искать их все сразу в одном месте.
— Литвинов, высота по твоему прибору.
Он называет.
Моя совпадает в пределах движения стрелки.
— Курс после полосы?
Он называет значение и ожидаемый дрейф до первого доворота.
— Совпадает. Тимка, связь внутри.
— Командира слышу. Штурмана слышу. Федю слышу. Себя не считаю. Рабочая волна стоит, наружу не передаю.
— Федя, нижнее место.
— Люк на замке. Лодка закреплена. Свободный конец доступен. Установка на предохранении, лента полная. Правое плечо в передней границе.
— Литвинов.
— Сухая карта закреплена. Новая временная сетка справа. Карандаш в правой. Левая в петле. Первый доворот после береговой отметки.
Воздух подтверждает земные действия одно за другим. Колёса действительно ушли. Давление действительно пришло. Люди действительно слышат друг друга после грохота взлёта. Карта не сорвалась. Только теперь тяжёлая машина получает право продолжить набор, а не просто надеяться, что подготовка сохранилась сама.
Я даю «Тринадцатому» ещё немного скорости и только затем начинаю набор. В тяжёлой ночной машине любое раннее желание подняться оплачивается температурой. Левый мотор принимает режим ровно. Правый сперва тоже. Через полминуты его стрелка температуры отрывается от левой на одно деление.
Я вижу это раньше, чем успеваю назвать.
— Правый теплее, — говорит Литвинов. — Пока в границе.
— Вижу. Плешаков просил не лечить тревогой то, что держит.
Я не убираю газ резко. Чуть уменьшаю угол набора и отдаю самолёту несколько километров скорости. Воздух начинает проходить через мотор плотнее. Высота прибывает медленнее, зато температура перестаёт ползти.
Глава 4
— Сосед слева набирает круче, — говорит Тимка. — Уходит над нами.
— Пусть. За ним не тянемся.
Над морем чужая машина в строю видна не как самолёт, а как пропажа звёзд. Когда она проходит выше, звёздный рисунок на секунду ломается, потом восстанавливается. Я держу свой угол. Если сейчас полезу за соседним брюхом, правый мотор снова попросит цену, а группа ещё не успела принять общий ход.
Стрелка правого останавливается. Через минуту возвращается на половину деления.
— Температура держит, — докладываю я. — Режим сохраняю.
— По времени отстаём на сорок секунд от новой сетки, — отвечает Литвинов. — Это допустимо. До первой точки вернём скоростью после набора, не мотором сейчас.
Тимка называет третью машину. Она появляется слева сзади, слишком низко, потом медленно поднимается к своему месту. Федя ведёт правую. Ни один из них не говорит «строй собран», пока световые точки не перестают менять взаимное положение.
