— Ухожу.
И сразу — вправо, вниз, со снижением, меняя всё, что можно поменять: курс, высоту, режим. Не красиво. Быстро.
Разрывы встают там, где нас уже нет: ровным частоколом вдоль той прямой, по которой мы только что шли. Человек внизу опоздал на несколько секунд и теперь честно выкладывает их в пустоту.
— Тимка, доклад по хвосту.
— Свет ищет. Нас не держит. Огонь позади, отстаёт.
Секунд пятнадцать я просто веду машину и дышу.
Потом вспоминаю, что я командир, и делаю то, что положено делать после того, как по тебе попали.
— Доклад по местам. По очереди. Что у кого.
— Штурманская, — отзывается Литвинов. — Цел. Стекло целое. Карта на месте.
— Верхняя, — говорит Тимка. — Цел. Установка ходит, лента цела. По борту сзади от меня прошло — дырки есть, я их посчитаю на земле, сейчас не видно. Что вижу со своего места — держится, тяги рядом целы. За закрытую часть не скажу.
— Сквозняк?
— Есть немножко. Тянет.
— Терпи. Нижняя?
— Цел, — говорит Федя. — Люк держит. Установка ходит. Ко мне прошло правее и ниже, я слышал по обшивке, а куда — не скажу, темно. И по плоскости, по-моему, тоже стукнуло. Раза два.
— По какой?
— По правой. Может, по правой. Я звук слышал, а видеть не видел.
Смотрю на правое крыло. В темноте оно ровно такое же, каким было час назад: чёрная плоскость с дрожащим огоньком выхлопа за мотогондолой. Ничего не тянется, ничего не светится, ничего не хлопает.
— Приборы, — говорю я вслух, скорее для себя. — Обороты одинаковые. Давление масла на месте. Температура в норме. Управление... — я пробую по всем осям, коротко, — отвечает как отвечало.
— Значит, жить можно, — говорит Литвинов.
— Значит, жить можно. Дырки посчитаем, когда сядем. Плешаков нас за них съест.
— Он не за дырки ест, — замечает Тимка. — Он ест за то, что мы ему их привозим по две штуки за раз, а лист один.
— Вот именно поэтому и посчитаем на земле честно, а не «ну, там немного посекло».
Литвинов там, в носу, шуршит и щёлкает своей планшетной резинкой.
— Паша, я остаток считаю по времени и по расходу, — говорит он между делом. — С показаниями приборов потом сверю. На болтанке стрелки прыгают, но устойчивое расхождение пропускать нельзя.
— Считай по времени. Как всегда.
Потом Литвинов говорит:
— Смотрю результат. Не мешай.
На пологом развороте Аркадий смотрит вниз через боковое остекление, дожидаясь, когда район разрывов выйдет из-за плоскости.
— Что видишь? — не выдерживаю я через полминуты.
— Погоди.
— Аркадий.
— Сказал: погоди, я считаю вспышки.
Я замолкаю. За спиной у нас разгорается — сначала тускло, потом сильнее. Из нижней точки докладывает Федя:
— Горит в районе горловины. Два очага, близко один к другому. Третий дальше и слабее.
— Теперь скажу, — говорит Литвинов. — Разрывы легли по горловине, компактно. Вижу огонь, вижу подсвеченный дым. По двум путям, которые шли вдоль, движения нет. Там что-то стояло и светилось — я думаю, маневровый или дрезина, — и оно встало и не идёт.
— То есть попали.
— То есть попали в район, — поправляет он немедленно. — Паша, давай сразу договоримся, как будем докладывать, чтобы потом не переписывать. Я видел: разрывы в горловине, пожар, остановка того, что двигалось. Я не видел: сколько стрелок разбито, целы ли переводы, можно ли пропустить состав по третьему пути.
— С высоты этого и не увидишь.
— Вот именно. Поэтому я и говорю. А то напишем «горловина уничтожена», а у них завтра к обеду по уцелевшему пути пойдут вагоны, и Климов нам скажет, что мы ничего не понимаем в его хозяйстве.
Он прав, и от этой правоты немного тускнеет удовольствие, и это правильно.
— Тогда так и передадим. — Я щёлкаю на связь. — Тимка. Рябову, коротко: горловина накрыта, пожар, движение встало. Добавь: результат по стрелкам не подтверждён.
— Так и передать? Прямо «не подтверждён»?
— Прямо так. Он не барышня, не обидится.
Пауза.
— Передал. — И через полминуты: — Принял. Ответил: «иду по времени, работаю по второй».
Я смотрю на часы.
Мы отбомбились с задержкой почти в три минуты против плана — и это, если считать по-честному, не вина прожектора, а цена той секунды, которую я подарил красивому лучу, плюс цена ложных фонарей. Рябов держит согласованный коридор, но о нашей задержке должен знать сейчас: после неё до его входа осталось четыре минуты.
— Тимка, передай фактический сброс и выход обеих наших машин. Пусть подтвердит, что разошлись. Если нужно — переносит вход.
— Передал... Принял. Вход отложил на три минуты, сохранит семь от нашего сброса.
— Аркадий, дым куда сносит?
— По верху на восток, — говорит Литвинов, помолчав. — По верху — как Белова обещала. А внизу... внизу он цепляется. Видишь? Стелется вдоль путей и не хочет уходить.
Я вижу. Пожар в горловине даёт не столб, а длинное лежачее пятно, которое медленно расползается на юго-восток — как раз в сторону насосной.
Нехорошо.
— Тимка, ещё одну Рябову. Прямо сейчас, не в окно. Текст: дым стелется низом к юго-востоку, вторая точка может быть закрыта.
— Понял.
Передача уходит.
И вот теперь начинается самое трудное, что есть в командирской работе, и чему меня жизнь учила дольше всего: я разворачиваю машину на широкий круг в стороне от узла, на безопасном удалении, и не делаю больше ничего.
Совсем ничего.
У меня пустой бомбовый отсек, повреждённая осколками обшивка неизвестно где, три минуты просроченного графика и полное отсутствие возможности помочь человеку, который сейчас идёт на цель в семи минутах позади.
— Что делаем? — спрашивает Тимка.
— Ждём, — говорю я. — Ты слушаешь. Федя смотрит вниз. Аркадий считает наш обратный маршрут и остаток. Я держу круг.
— Приём держу, — отвечает Тимка. — Если сменит заход, передаст через землю.
Проходит четыре минуты.
Внизу продолжает гореть горловина. Прожекторы больше не шарят широко — один стоит почти вертикально, подсвечивая дым снизу, и от этого вся картина делается похожей на что-то театральное.
— Командир, — говорит Федя. — На путях восточнее движение. Мелкое. Как будто люди.
— Понял. Не наше дело.
— Я просто докладываю.
— Правильно докладываешь.
Луч внизу вдруг ложится плашмя и начинает выходить из-под дыма наружу — вправо, вправо, широкой медленной дугой, прощупывая небо далеко за узлом.
Ищут не Рябова. Рябова они ещё не слышат. Ищут того, кто крутится рядом и не уходит.
То есть нас.
— Отхожу, — говорю я и увожу круг дальше, километра на три, держась с дальней стороны того клина леса, который Аркадий утром на карте называл «ногтем». Лес здесь только ориентир, от луча на нашей высоте он не укроет. — Аркадий, следи, чтобы я не залез в его небо.
— Не залезешь. Он пойдёт с запада, ты сейчас на юго-востоке.
— Сколько мне ещё держаться?
— По расчёту три минуты. — Он молчит секунду. — Паша, я тебе на всякий случай скажу цифру, чтобы ты её не выдумывал. Десять минут на таком круге съедят больше, чем десять минут прямого маршрута. Больше десяти минут я тебе крутиться не советую.
— Понял. Больше десяти и не буду.
Это, если честно, самое трудное место сегодняшней ночи.
Не сорок одна секунда на боевом. Там всё просто: держи и не дёргайся, и всё внутри тебя занято работой, и бояться некогда. А вот так — кругами, с пустым брюхом, в стороне, и знать, что через три минуты в этот самый огонь пойдёт человек, которому ты ничем не поможешь, — вот это по-настоящему противно.
Я перебираю в голове, что могу сделать, и раз за разом получаю одно: ничего.
Подсветить ему цель? Он её видит лучше меня, он к ней подходит, а я от неё ухожу. Отвлечь на себя зенитки? Красиво в книжке, а на деле я уведу за собой один прожектор из трёх и потеряю машину с пустым отсеком. Подсказать заход? У него два подготовленных варианта, и оба выбирал он сам, и выбирал под свою скорость и свои привычки; если я сейчас влезу с советом, он будет слушать меня вместо земли.
Остаётся сидеть и держать круг.
Тридцать лет назад — то есть в другой жизни, о которой тут знать некому, — я думал, что командир отличается от лётчика тем, что больше решает. А отличается он тем, что больше ждёт.
— Командир, — говорит Тимка тихо. — А если у него не пойдёт?
— Тогда он даст на землю и уйдёт.
— А мы?
— А мы пойдём домой. У нас пусто.
— Как-то оно... Мы уже уходим, а он ещё там, — договаривает Тимка.
— Как-то оно так, — соглашаюсь я. — Ты, если хочешь помочь, слушай эфир и не пропусти его. Это единственное, что мы для него сегодня можем.
Проходит ещё три.
— Должен подойти, — говорит Литвинов.
— Должен.
И почти сразу Тимка:
— Слышу его. Работает.
Разрывы мы видим издали.
Они ложатся не там, где я их ждал, — не на западном заходе вдоль путей, как мы репетировали на макете, а с севера, поперёк прежнего подхода.
— Он зашёл с другой стороны, — говорит Литвинов.
— Вижу.
Вспышки — четыре, пять, потом ещё. Потом поднимается новое зарево, отдельное от первого, и вот оно как раз идёт вверх столбом, широко.
— Есть, — говорит Федя. — Второй пожар. Юго-восточнее первого. Сильный.
— Тимка, что от него?
