— Передаёт.
Пауза. Долгая. Тимка пишет.
— Читаю дословно: «Отработал. Заходил вторым вариантом, с севера. Дым не пустил с запада. Опоры видел: элеватор и река. Точку подтвердил. Разрывы по насосной. Ухожу».
Я закрываю глаза на секунду.
Вот это — то, ради чего мы неделю ходили пешком по макету из ящиков и верёвок и считали шаги между условными сигналами. Не для того, чтобы он выполнил мою команду. Для того, чтобы он в темноте, один, в семи минутах от меня, увидел, что запад закрыт дымом, и не стал ломиться в него ради красивого совпадения с планом, а взял свой второй вариант, у которого были свои опоры.
— Ответь ему, — говорю я. — Текст: «Принял. Выход общий, как условлено. Сбор не нужен». И всё.
— Точно всё? — уточняет Тимка.
— Точно. Хвалить его будем на земле, при людях. В воздухе хвалить — только эфир занимать.
— Есть.
— Аркадий, обратный.
— Готов. Через минуту ложимся.
И вот на этой минуте, когда мы уже развернулись и я потихоньку добавляю режим, чтобы уходить, Федя говорит:
— Командир. Внизу что-то есть. Дайте мне ещё секунд двадцать этого курса.
— Что видишь?
— Пока не пойму. Слева под нами, у приёмных путей. Шевелится.
Я держу.
— Стекло затянуло, сейчас протру... — Голос Феди на секунду глохнет, затем возвращается. — Вижу. Тёмная длинная масса. Как та. Только она... она не идёт.
— Стоит?
— Она останавливается, — говорит Федя, и я слышу, как он там, внизу, почти вжимается в своё стекло. — Командир, она сейчас останавливается. Я вижу край и вижу, что он... поджимается. Как гармошка.
— Аркадий!
— Смотрю, — отзывается Литвинов.
— Есть вспышки! — говорит Федя. — Две. Нет, три. Внизу, у самой земли. Короткие, белые. И искры полосой.
— Где именно?
— На боковом пути, левее основного. Куда его, наверное, приняли.
Я разворачиваю машину на пологий вираж — не для атаки, атаковать нечем, а чтобы у Феди было время.
— Ещё вижу, — говорит он. — Часть массы сместилась вбок от линии. Вот вижу край, он теперь не на одной линии с остальным. И там темнее, и оттуда пыль или дым, снизу.
— Толчок вагонов, — говорит Литвинов негромко.
— Что?
— Состав на ходу тормозит и упирается в то, что впереди. Сзади набегает. Один-два вагона уходят с линии. Это, Паша, если по-простому, называется «поехали в кучу».
— Федя. — Я говорю очень чётко, потому что от этого зависит, что мы завтра напишем. — Слушай внимательно. Ты видел вспышки, ты видел, что часть состава сошла с линии, ты видел искры и пыль. Это ты видел?
— Это видел.
— Ты можешь сказать, сколько вагонов разбито?
Пауза.
— Нет.
— Ты можешь сказать, что это тот самый эшелон?
— Нет, — говорит Федя честно. — Я могу сказать, что это длинная масса на том пути, где мы его вели, и что она встала и её помяло.
— Вот это и есть твой доклад. Молодец.
— Я бы очень хотел сказать, что это он, — говорит Федя.
— Я бы тоже. Мы оба скажем это завтра, если разведка подтвердит.
Литвинов уже работает.
— Время — двадцать три ноль девять, — диктует он сам себе вслух, и я слышу, как скрипит карандаш. — Место: боковой путь у приёмных, вот здесь, отметил. Признаки: остановка, сход с линии, вспышки, пыль. Наблюдатель — Костенко, нижняя точка. Всё, записал. Паша, уходим, я больше ничего отсюда не вытащу.
Я кладу машину на обратный курс.
Подо мной остаётся горящая горловина, отдельное зарево от водокачки и длинная тёмная масса, которая сегодня ночью не пройдёт этот узел.
Хочется посмотреть ещё раз. Хочется пройти над этим пожаром — просто чтобы увидеть, как оно всё горит, и увезти с собой картинку, и потом на земле рассказывать, размахивая руками. Я знаю в себе это желание давно и знаю ему цену: раз в жизни оно кому-то стоило машины и четверых.
— Уходим, — говорю я вслух, скорее себе, чем экипажу. — Смотреть нечего. Мы своё сделали.
— Обратный курс двести семьдесят пять, — говорит Литвинов. — Через шесть минут выйдем на озеро, от него по старым опорам.
— Двести семьдесят пять.
Тимка докладывает, что Рябов ушёл и связь с ним чистая.
Федя докладывает, что низ пустой.
Машина идёт ровно. Приборы стоят там, где им положено. Правое колено начинает наливаться той самой тупой тяжестью, о которой я предупреждал Лиду, и я переставляю пятку ближе к оси педали, как привык.
За спиной остаётся узел, который сегодня не пропустил то, что должен был пропустить. Насколько не пропустил и надолго ли — я не знаю. И никто из нас четверых не знает, и до утра не узнает никто.
— Аркадий, — говорю я. — Остаток?
— Считаю, — отвечает он. — Через пару минут скажу точно.
Глава 6
Уходим мы от узла хорошо: с разворотом на запад по курсу двести семьдесят пять, под нижнюю кромку, и первые двадцать минут всё в этом полёте устроено так, как я люблю. Машина идёт ровно, моторы тянут на одинаковых оборотах, внизу проплывает чернота с редкими бледными пятнами тумана над низинами, а у меня в голове сидит картинка застрявшего эшелона и вспышки на запасном пути, которые видел Федя.
Хорошее настроение на обратном маршруте — самая дорогая вещь на войне. За неё, как правило, потом платят.
Счёт начинается на сорок второй минуте, и начинает его Литвинов.
— Паша. Цифру скажи.
— Какую?
— По правой группе. Прочти вслух, не по памяти.
Я читаю. Прибор — поплавковый, дёрганый, ночью его показания надо усреднять глазом, и мы к этому привыкли.
Литвинов молчит секунды три. Потом говорит с той особенной вежливостью, которая у него означает, что дело плохо:
— Значит, штурман ошибся, — говорит он про себя.
— В чём?
— В том, что у нас должно быть на сто двадцать больше. — Он шуршит, укладывая планшет удобнее под правое предплечье. — Я веду по времени и режиму от старта, с поправкой на тот участок, где ты ходил на повышенном. По моему счёту в правой группе сейчас должно быть примерно на сто двадцать литров больше, чем ты прочёл.
— Прибор врёт.
— Может.
— Ты сам говоришь: он ночью прыгает.
— Прыгает. — Литвинов делает паузу. — Он прыгает вокруг цифры, Паша. А эта цифра ушла и назад не возвращается. Я за ней десять минут смотрю.
Вот тут у меня хорошее настроение и заканчивается.
Не от испуга — от арифметики. Сто двадцать литров за час — это, если оно так и пойдёт дальше, часть запаса на возвращение, вычтенная из моей жизни без спроса.
— Проверяем, — говорю я. — Аркадий, читай мне все, по очереди, а я буду отвечать.
Мы читаем.
Это занимает минут шесть, потому что делать надо не быстро, а правильно: он называет группу, я читаю прибор, он записывает, потом мы ждём и повторяем. За шесть минут получается вот что: левая группа садится ровно так, как положено при нашем режиме. Правая — быстрее. Не вдвое, не катастрофически. Процентов на тридцать быстрее, чем должна бы.
Тридцать процентов — это очень неприятная величина. Она слишком мала, чтобы сказать «пробит бак, всё ясно», и слишком велика, чтобы списать на прибор и лететь дальше со спокойной совестью.
— Журавлёв, — говорю я в СПУ.
— Слушаю.
— Запах?
Пауза.
— Сейчас. — Ещё пауза, дольше. Он там, я знаю, поднимает лицо и дышит носом, как собака, и при этом старается не крутить головой резко, потому что он ещё бережёт себя после прежнего двоения. — Есть, товарищ старший лейтенант. Не сильно. Но есть.
— Давно?
— Я его минут двадцать чувствую. — И, немного виновато: — Я думал, это от меня. Я у бомболюка перед вылетом стоял, там разлили.
— Не «думал», а «есть запах, источник не установлен». Так и докладывай.
— Есть запах, источник не установлен.
— Костенко.
— Я.
— Посмотри на правую плоскость снизу. Не на мотор. По нижней обшивке, за мотогондолой, ближе к корню.
Федя молчит секунд пятнадцать. У него внизу свой мир: узкий, тесный, с ледяным сквозняком и с обзором, которого никогда не хватает.
— Темно, — говорит он наконец. — Луны нет. Я так не разгляжу.
— На фоне выхлопа посмотри. Когда газ дам — у меня из патрубков подсветит.
— Понял.
Я осторожно, на несколько секунд, прибавляю правому. Пламя из выхлопных патрубков делается длиннее и ярче, и в этом коротком рыжем свете, который ложится назад вдоль крыла, Федя должен увидеть то, чего я боюсь.
— Есть, — говорит он. И потом громче, на полтона выше: — Есть, командир! Полоса! По обшивке, от корня и назад, мокрое, блестит. Не капает — стелется.
— Ширина?
— С ладонь. Может, шире. Она за хвост уходит, я конца не вижу.
Значит, не прибор.
Я убираю газ обратно и секунду сижу, положив руки на штурвал, и чувствую, как внутри поднимается злость. Не страх — злость. Мы полтора часа назад положили серию именно туда, куда собирались, Рябов через семь минут добавил по насосной, эшелон встал, и всё это было сделано настолько чисто, насколько вообще бывает. А теперь я сижу и считаю литры, как счетовод.
Злость эту надо отработать быстро, пока она не начала принимать решения вместо меня.
— Работаем, — говорю я. — Аркадий, слушай последовательность. Я перекрываю правую группу. Питаю оба от левой. Ты по часам засекаешь и смотришь, останавливается ли падение справа.
— Засёк.
