— Меня удивляет, что я это услышал от лётчика.
— А что вы ожидали услышать?
— Что бомба — она бомба, и нечего.
— Такое тоже говорят, — соглашаюсь я. — И иногда это правда, потому что выбора нет.
— А сейчас есть?
— Сейчас нет, — говорю я.
Оба поворачиваются.
— Аркадий, ты про выход первой группы забыл.
Литвинов останавливает карандаш.
И я вижу по его лицу, как он сам доходит за две секунды.
— Разведение маршрутов, — говорит он.
— Именно. Замедление наших взрывателей короткое, для заглубления в балласт. Минут из него не получить. А вот мы с ведомым уходим не мгновенно. Если ему придётся перестроить второй заход, на пятой минуте он ещё может оказаться у выхода над рекой.
Литвинов снова разворачивает карту и проводит карандашом оба пути. Там, где они пересекаются, лежит мой локоть; я убираю руку.
— Рябов входит сюда с севера, — говорит он. — При худшем варианте первого захода мы ещё не разошлись по высоте.
— И по земле сработать раньше ради двух человек мы не сможем, если сами столкнёмся над ними в темноте. Мы сейчас должны выбрать нижнюю границу по нашим действительным маршрутам, а не по тому, что хочется обещать Климову.
Глава 2
Он проверяет время ещё раз, затем показывает точку выхода обеих первых машин за реку.
— Семь, — говорит Литвинов.
— Семь. И не потому, что красиво, а потому что раньше нельзя.
— А мои двое на насосной? — спрашивает Климов.
— А ваши двое на насосной, — говорю я, и это самая неприятная фраза за весь вечер, — могут оказаться снаружи или остаться у насосов. Их точного места мы не знаем. И они могут погибнуть от нашего удара.
Тишина стоит долго.
— Значит, считали зря, — говорит Климов.
— Не зря, — говорит Литвинов, и он уже пишет. — Мы теперь знаем, что семь — это не «примерно семь». Это нижняя граница, ниже которой нельзя по своим. Если нам завтра кто-нибудь скажет «а давайте через три», мы будем знать, что ответить.
— И записываешь ты что?
— Обе причины, — говорит Литвинов. — Почему не меньше семи — из-за расхождения групп на возможном повторном заходе. И почему это плохо — из-за людей на насосной.
— Вторую зачем?
— Затем, что если нам удастся развести группы другими маршрутами, надо будет вспомнить, ради чего мы вернёмся к пяти.
Климов следит за его рукой.
— И это останется? — спрашивает он.
— Останется.
— А если кто прочтёт и скажет, что вы жалеете чужих?
— Тогда я скажу, что жалею своих, — говорю я. — Потому что экипаж, который не считает людей на земле, через полгода перестаёт считать и себя.
Климов долго молчит.
— Поздно, — говорит он наконец, поднимаясь. — Мне в шесть звонить.
В половине одиннадцатого я прихожу к кухне снова.
Я прихожу не за едой. Я прихожу посмотреть.
У кухни горит керосиновый фонарь, прикрытый с трёх сторон. Бутко стоит у бачка, а перед ним пятеро: те четверо и ещё один, электрик.
— Мошкин, — читает Бутко по бумажке. — Твоя.
Он накладывает.
Мошкин берёт миску обеими руками и первым делом делает то, что делает всякий человек, получивший горячее после четырнадцати часов: подносит к лицу и дышит паром.
Он не ест. Он сначала греется об неё.
Я стою в темноте за углом кухни и смотрю на это дольше, чем следовало бы.
Потому что вот этого мне за все мои годы так и не удалось объяснить ни одному проверяющему: что боеготовность — это не цифра в сводке, а вот этот моторист, который в половине одиннадцатого ночи держит горячую миску и завтра будет соображать головой, а не плавать в тумане.
— Товарищ старший лейтенант? — Бутко заметил меня. — Вам положить?
— Мне не надо, я ел.
— Так вы чего стоите?
— Смотрю, как работает.
Бутко хмыкает и наливает следующему.
— Работает, — говорит он. — Только бачки они плохо моют.
Чай я приношу Лиде ближе к одиннадцати, в котелке, накрытом перевёрнутой миской, чтобы не остыл.
У неё в санчасти горит лампа, и через щель в двери видно, что она не одна.
Я стучу.
— Входите.
За столом сидят двое: Лида и санитар Никифоров — пожилой, лысоватый, с руками, которые все на этом аэродроме знают, потому что он умеет так завязать повязку, что она не сползает.
Он сидит, ссутулившись, положив локти на стол, и у него закрываются глаза прямо на ходу.
— Я не вовремя, — говорю я.
— Вовремя, — говорит Лида, не поднимая головы от бумаги. — Садись, я передачу допишу.
Я сажусь на третий табурет.
Лида пишет. Никифоров сидит.
Я ставлю котелок на стол и снимаю миску. Идёт пар.
Никифоров отрывает голову от сложенных на столе рук.
— Чай? — говорит он.
— Чай.
— Ох ты.
Лида дописывает строчку, потом поднимает голову.
— Кружек три? — спрашивает она.
И вот тут я успеваю сделать глупость наполовину: я успеваю подумать «я не буду, я так посижу», и даже начинаю открывать рот.
Лида смотрит на меня.
— Три, — говорю я.
— Вот и правильно.
Она достаёт третью кружку — эмалированную, с отбитым краем, — и разливает.
Мы сидим и пьём.
Чай, честно говоря, так себе: заварки мало, зато горячий, и в нём, кажется, есть сушёная малина, потому что пахнет летом.
— Нашла бельё, — говорит Лида.
— Где?
— В Волхове, на складе. Там эвакогоспиталь разворачивали и не развернули, ушли дальше, а склад остался. Я туда завхоза послала с бумажкой.
— Много?
— Сорок комплектов. — Она греет руки о кружку. — Иванов, ты не понимаешь. Сорок комплектов чистого белья.
— Понимаю.
— Не понимаешь. — Она смотрит на меня поверх кружки. — Я твоих лётчиков в чистое кладу. Твои лётчики приходят с ожогами, а у меня простыня, которая до них на трёх других была.
— Теперь не будет.
— Теперь месяц не будет.
Никифоров молча кивает, не открывая глаз.
— Как Пахомов? — спрашивает Лида у него.
Никифоров отвечает, не поднимая головы от кружки.
— Спит. Рыбий жир пил, ругался.
— Пусть ругается.
— Кто такой Пахомов? — спрашиваю я.
Лида ставит кружку.
— Стрелок из второго звена. Девятнадцать лет. Куриная слепота.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Она говорит это сухо, как говорят про надоевшее. — Днём видит как все. В сумерках — как через муть. Ночью ничего. И летал так две недели.
— Как две недели?!
— А вот так. Скрывал. — Лида пожимает плечами. — Он же не полный слепой. Он в кабине по памяти всё делает, наощупь, а ориентиры... ориентиры ему стрелок из соседней кабины называл, по дружбе.
Я откидываюсь к стене.
— Мальчишки, — говорю я.
— Мальчишки.
— И что теперь?
— Теперь он снят. Рыбий жир, печёнка, когда достану. Через три недели проверю. — Она смотрит на меня. — А его командир ко мне ходит через день и объясняет, что у него некомплект.
