Он засекает. Он вслух считает секунды — привычка, которую я в нём и воспитывал, и которая теперь работает сама.
— Двадцать... тридцать... сорок... шестьдесят.
— Ну?
— Стоит, — говорит Тимка. — Крайний правый как был под башней, так и есть. За минуту не сдвинулся.
— Дальше.
— Дальше... — Он щурится. — Дальше по положению. Товарищ старший лейтенант, они не на путях.
— Точнее.
— Главный ход у нас вот, — он показывает рукой в темноту, где лежат верёвки. — А они правее на два шага. То есть по схеме — примерно на сто восемьдесят метров. Они в поле.
— Уверен?
— Сейчас.
Он идёт вдоль верёвки, ведя по ней рукой, отсчитывая, потом останавливается и возвращается.
— Уверен. Они за путями, в стороне. Между ними и путями пусто.
— Доклад.
— Наблюдаю семь огней, ровный интервал, неподвижны в течение минуты, расположены вне путей на удалении около ста восьмидесяти метров. Вывод: ложный объект. Признаков два, независимы.
Из темноты раздаётся голос Климова:
— Три.
— Что три?
— За третью подсказку я число огней оставил, — говорит Климов. — Только доказательством отдельно его не считайте.
— Какой?
— Их семь.
Молчание.
— И что? — говорит Тимка.
— Для длинного светящегося состава огней мало, — говорит Климов. — Но число само по себе не доказывает приманку: часть может быть закрыта. Здесь решает то, что ты проверил пути. Семь костров в поле не превращаются в эшелон от того, что выстроены ровно.
Тимка стоит.
— Вот это признак, — говорит он с уважением.
— Это не признак, — ворчит Климов. — Это арифметика.
— Иван Матвеевич, а настоящий состав ночью — он какой?
И Климов рассказывает.
Он рассказывает минуты три, и это те три минуты, ради которых, в общем, его и привезли.
Про то, что состав ночью — это почти ничего. Что светомаскировка на дороге строгая и что единственное, что действительно светится, — это топка, когда кочегар открывает дверцу, и тогда снизу под паровозом на секунду ложится красное пятно и дым подсвечивается изнутри. Что из трубы идут искры, и на подъёме, при форсировке, их бывает много, и вот эта дорожка искр — самое заметное, что есть у ночного поезда. Что пар из цилиндров при трогании белый и его видно на тёмном. И что все эти признаки — не в одной точке и не ровной цепочкой, а собраны в одном месте, у головы, и тянутся за ней.
— У поезда огонь один, — говорит он в конце. — И он движется. Ровный светящийся ряд подозрителен. Но стоящий поезд тоже может не двигаться; сверяйте с путями и положением головы.
— А если они паровоз рядом поставят и он будет дымить? — спрашивает Сомов.
— Тогда это будет очень дорогая приманка, — говорит Климов. — Паровоз — штука дефицитная. Но могут. У них есть повреждённые, которые уже не ходят. Такой поставят, подтопят и бросят.
— И как тогда?
— Тогда смотреть, есть ли под ним путь и куда этот путь ведёт. — Климов пожимает плечами. — Товарищ Сомов, я вам не обещаю, что вас нельзя обмануть. Я вам обещаю, что дёшево вас обмануть будет трудно.
Пока идёт эта беседа, Федя отсутствует.
Я замечаю это не сразу, а когда замечаю, иду искать и нахожу его у землянки оружейников, в компании старшины Зубенко.
Перед ними на ящике разложено: ракетница, шесть патронов разного цвета и мятая жестянка.
— Костенко.
— Я.
— Ты чем занят?
— Сигналами, товарищ старший лейтенант.
Я подхожу.
— Докладывай.
— Докладываю. — Федя берёт патрон левой рукой. — Аварийный сбор. Кто стреляет, чем стреляет, когда стреляет.
— И?
— И оказалось, что у нас три разных мнения.
— Как три?
Федя смотрит на Зубенко. Зубенко вздыхает.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит старшина. — Значит, так. По наставлению — одно. Как у нас на Кагуле было — другое. А как тут, на новом месте, до нас делали — третье.
— Конкретно.
— Конкретно: зелёная. — Зубенко поднимает патрон. — У нас перед последним стартом две зелёные означали «полоса свободна», а одиночной сапёр подтверждал приём. А тут зелёная — «сбор у командного пункта».
Я молчу три секунды.
— То есть если сейчас кто-нибудь пустит зелёную, — говорю я, — то одни побегут к КП, а другие станут искать подтверждение свободной полосы.
— Так точно, — говорит Зубенко.
— И давно так?
— С тех пор, как мы сюда пришли. Никто не сверял.
Вот от таких вещей у меня по спине идёт холод сильнее, чем от зенитного огня.
Потому что зенитный огонь я вижу. А это лежит в ящике и ждёт.
— Костенко, ты как обнаружил?
— Я не обнаружил, — говорит Федя. — Я пришёл спросить, сколько патронов мне на борт кладут и какого цвета. А старшина спросил, зачем мне красная. А я сказал, что красная — «вынужденная, ищите здесь». А он говорит: красная — «нападение».
Мы смотрим друг на друга.
— Зубенко.
— Я.
— Сколько времени нужно, чтобы это привести к одному?
— Так это не ко мне, — говорит старшина. — Это приказом надо.
— Приказом и будет. Сейчас вызываем дежурного и получаем единое указание для этой ночи. До этого выдачу по старой памяти прекращаем.
Дежурный приносит действующую таблицу аэродрома и по телефону подтверждает её у Гордеева. Кагульские условные сигналы на новом поле не действуют. Я беру жестянку и переворачиваю её донышком вверх.
— Пиши углём. Три строки. Что означают цвета сегодня — по подтверждённой таблице, с датой смены. Эту жестянку вешаешь у выдачи. Каждый, кто получает патроны, читает вслух.
— Вслух? — Зубенко морщится.
— Вслух, — говорю я. — Мне не надо, чтоб он прочёл. Мне надо, чтоб он услышал собственный голос. Тогда запомнит.
— А если кто из старых заартачится? Скажет, у нас на Кагуле...
— Скажи, что на Кагуле теперь немцы, — говорю я, и получается резче, чем хотел. — И что с тамошним порядком мы уже попрощались.
Зубенко замолкает.
— Извините, — говорю я через секунду. — Не туда сказал. Просто напиши и повесь.
— Есть.
Федя провожает меня до угла.
— Товарищ старший лейтенант.
— Ну?
— Я вот чего думаю. — Он останавливается. — Мы тут четыре дня макет строили, счёт выверяли, реку копали. По секундам считаем.
— И?
— А чуть не убились на ракетнице.
— Угу.
— Это как так выходит?
Я смотрю на него.
Двадцать один год, правое плечо ещё бережёт, лицо в темноте почти не видно, и голос у него сейчас не стрелка, а человека, который первый раз в жизни увидел, как устроена дыра в системе.
— Выходит так, Федя, — говорю я, — что сложное мы проверяем, потому что боимся. А простое не проверяем, потому что оно простое.
— И что с этим делать?
— Записать.
— Куда?
— В тетрадь Литвинова, — говорю я. — Первой строкой: «проверять простое».
Мы расходимся в третьем часу ночи.
Макет остаётся стоять — колышки, верёвки под навесом, бочка на бревне, плоский ящик у канавы. Завтра по нему пройдёт смена Гурова.
Семь огней Климов гасит сам, обходя их по одному, и я вижу, как пятна света исчезают одно за другим, и последним гаснет крайний правый, который был под башней.
— Иванов, — говорит Климов из темноты.
— Да?
— Я вам сегодня больше не нужен?
— Нет.
— Тогда я утром в шесть пойду звонить.
— Идите.
