— Кто командир?
— Не скажу.
— Ковалёва!
— Не скажу, — говорит она с удовольствием. — Иванов, ты сейчас пойдёшь и сделаешь ему втык, а он тебе потом отомстит другому моему больному. Я эту механику знаю.
Я молчу, потому что она права и это раздражает.
— Слушай, — говорю я. — А Пахомов сейчас чем занят?
— Ничем. Лежит и злится.
— Дай его мне.
Лида поднимает бровь.
— Куда?
— На макет. — Я подаюсь вперёд. — У нас там станция из верёвок. По ней ходят ночью. Нужен человек, который будет держать хронометраж, ставить людей на старт и записывать, кто где свернул.
— Он ночью не видит.
— А ему не надо видеть. Ему надо слышать счёт и смотреть на часы под колпаком с двадцати сантиметров. Это он может?
Лида думает.
— Может, — говорит она. — С двадцати сантиметров может.
— Вот и отлично. Он будет при деле, на виду, и все будут знать, что он занят работой, а не отсиживается. Через три недели ты его проверишь, и он вернётся в кабину не как выздоровевший симулянт, а как человек, который три недели учил других.
Никифоров разминает натруженные пальцы и произносит:
— Это хорошо.
— Что хорошо?
— Ему сейчас стыдно, — говорит Никифоров. — А будет дело — стыд пройдёт. Стыд, он от безделья толстеет.
Лида смотрит на санитара, потом на меня.
— Ладно, — говорит она. — Забирай. Но если он у тебя будет по ночам мёрзнуть на бугре и я его потом с воспалением получу, я тебя...
— Он будет сидеть в укрытии с фонарём.
— Под колпаком.
— Под колпаком.
Она записывает что-то в свою тетрадь.
— И ещё, — говорю я. — Я тебе завтра принесу расписание нагрузок на неделю.
— Какое расписание?
— Кто когда летает. Какие экипажи в ночь, какие в резерве, когда у кого пересменка. И у техников тоже.
Лида откладывает карандаш.
— Зачем мне?
— Мы договаривались сообщать тебе задачу до вылета, и это остаётся. Теперь добавим недельную нагрузку: по одному рейсу не видно, что человека гоняют несколько ночей подряд. — Я допиваю чай. — Если ты будешь знать заранее, что в среду и четверг подряд идут одни и те же три экипажа, ты сможешь сказать это не мне, а Гордееву. И не жалобой, а расчётом.
— Он послушает?
— Он послушает расчёт. Жалобу не послушает.
Лида молчит, потом говорит:
— Иванов, ты только не решай за меня, когда мне спать.
— Не буду.
— Ты уже собирался.
— Собирался, — признаю я. — Но не буду.
— Вот и хорошо. — Она встаёт, гремит чем-то на полке, возвращается. — Держи.
В руке у неё — свёрточек из марли.
Я разворачиваю.
Ложка. Обыкновенная алюминиевая ложка, вымытая до блеска, с процарапанной на черенке зарубкой.
— Это что?
— Это ложка, — говорит Лида. — Ты свою потерял на прошлой неделе и с тех пор ешь чужими.
— Я не потерял, я...
— Ты её оставил в санчасти, когда кормил Никифорова с ночной смены, и с тех пор она тут валяется. Я её прокипятила.
Никифоров слабо усмехается.
— Было дело, — подтверждает он. — Кормил.
Я сижу с ложкой в руке и почему-то не знаю, что сказать.
— Иванов, — говорит Лида. — Не надо делать такое лицо. Это ложка, а не признание в любви.
— Я и не делаю.
— Делаешь.
— Ковалёва, я себя уже стариком чувствую, — говорю я и убираю ложку.
— Стариком?
— После этих ночей с макетом — именно так.
Лида смотрит на меня очень долго.
— Иди спать, — говорит она наконец. — У тебя, по-моему, уже сон за несколько ночей набрался.
Заключительное упражнение мы проводим в четвёртую ночь подготовки, и Климов устраивает нам сюрприз.
Он делает это честно: предупреждает, что сюрприз будет, но не говорит какой.
— На макете вы теперь ходите хорошо, — говорит он днём. — Даже слишком хорошо. Вы его выучили.
— И что?
— И то, что настоящая станция вам подсунет то, чего в макете нет.
Ночь тихая. Ветер сдох к вечеру, небо в высоких разрывах, температура около нуля, и глина, наконец, схватилась коркой, по которой можно ходить, не теряя сапог.
Мы приходим к макету, и я сразу вижу, что там что-то новое.
Вдоль главного хода, шагах в сорока за горловиной, стоит цепочка огоньков.
Их семь. Они прикрыты — видны не сами язычки, а слабые пятна света, — и стоят ровным рядом с одинаковыми промежутками.
— Ага, — говорит Тимка немедленно. — А вот и приманка.
— Что? — говорю я.
— Ложный состав, товарищ старший лейтенант. — Он говорит быстро, довольно, как человек, который первым решил задачу. — Огни ровные, интервал одинаковый. Настоящий состав так не светит. Приманка.
Наступает пауза.
— Журавлёв, — говорит Литвинов.
— Я.
— Ты только что сделал то же самое, что Сомов в первую ночь.
Тимка осекается.
— Как это?
— Дошёл до конца и принял то, что нашёл. — Литвинов поворачивается к огням. — Ты назвал первый признак: ровный интервал. Хороший признак. Настоящий поезд ночью так не светится, тут ты прав. А теперь второй.
— Какой второй?
— Любой. Который не вытекает из первого.
Тимка молчит.
Я стою и молчу тоже, хотя мне очень хочется подсказать, потому что подсказать — это всегда быстрее.
— Ну... — говорит Тимка. — Ну они стоят.
— Откуда ты знаешь, что стоят?
— Так они же...
— Ты на них смотришь сорок секунд, — говорит Литвинов. — Поезд, который идёт двадцать километров в час, за сорок секунд пройдёт двести метров. Ты бы это заметил?
— Заметил бы.
— Относительно чего?
Тимка открывает рот, чтобы ответить, и не отвечает.
Потому что относительно чего — вот это и есть вопрос. В темноте, где нет ничего, кроме этих семи пятен, движение не с чем сравнить.
— Не знаю, — говорит он.
— Вот, — говорит Литвинов. — Теперь докладывай правильно.
Тимка думает секунд пять.
— Наблюдаю цепочку из семи огней, ровный интервал, — говорит он. — По интервалу похоже на ложный состав. Второго признака нет. Доклад: не подтверждено.
— Вот, — говорит Литвинов. — А теперь получай второй признак.
— Как?
— Работай. Ты радист или кто?
И Тимка начинает работать.
Он делает это хорошо, и я стою и смотрю с удовольствием, которого не показываю.
Сначала он находит опору: определяет, где у него бочка-башня, силуэт которой виден на фоне неба, и встаёт так, чтобы крайний огонь оказался точно под ней.
— Створ есть, — говорит он. — Крайний правый огонь под башней. Засекаю.
