— Товарищ подполковник, — говорит он, подходя с блокнотом. — Тут в сети четыре хозяина.
— В смысле?
— В смысле, что у флота своя сеть, у флотской авиации своя, у постов наблюдения своя и ещё есть общая. И они друг друга слушают через одного.
— И что?
— И то, что если нам понадобится передать что-нибудь флоту, — говорит Тимка, — оно пойдёт не по прямой, а через два узла. И я пока не знаю, сколько это займёт.
Я откладываю опись.
— Измерь по пробному сообщению. И принеси мне, на каком узле оно задержалось, — говорю я. — С этим поеду к морякам.
Он говорит это на второй день после прибытия, и это, как выяснится через неделю, самое важное, что кто-либо сказал мне за весь месяц.
*
В морской штаб я еду на третий день, и по дороге понимаю, что не был в таком помещении никогда.
Это каменное здание с широкой лестницей, по которой ходят люди в чёрном, и в этом чёрном я со своим полевым цветом выгляжу как человек, зашедший с поля в контору. На стенах — карты, но карты не такие, как у нас: у нас карта — это земля с высотами, а у них карта — это вода с глубинами, и на ней всё главное написано цифрами.
Меня ведут в оперативный отдел, и там уже сидят человек восемь.
— Подполковник Иванов, — говорю я.
— Садитесь, — говорит невысокий капитан третьего ранга с аккуратным пробором и папкой, разложенной так, как раскладывает человек, у которого сегодня четвёртое такое совещание. — Мещеряков, планирование. Введу вас в обстановку.
Он вводит хорошо: коротко, по пунктам, без лишнего. Общая задача: нарушить морские перевозки противника в юго-восточной части Балтики. Основной порт снабжения — Либава. Объекты: портовые районы, склады, судоремонт.
Потом он разворачивает схему, и на схеме нарисован прямоугольник.
Прямоугольник аккуратный, накрывающий примерно половину портовой территории, и в углу подписано: «уч. № 3».
— Вашему полку, — говорит Мещеряков, — предлагается ночная работа по этому участку. С учётом дальности — сокращённая загрузка, две-три машины по площади участка за ночь, дальше по обстановке. Мы включаем вас в расписание с двадцатого.
Я смотрю на прямоугольник.
Он красивый. Он идеально удобный: у него есть границы, у него есть номер, его можно разделить между тремя частями и потом отчитаться, что участок номер три отработан столько-то раз.
— Вопрос, — говорю я.
— Прошу.
— Какую перевозку должен прекратить результат?
Мещеряков поднимает голову.
— Простите?
— У нас задача — нарушить перевозки, — говорю я. — Я спрашиваю, какую именно перевозку должен прекратить удар по участку номер три. Что должно не приехать или не уехать.
И тут происходит то, чего я, признаться, не ожидал в таком виде.
Мне отвечают трое. Одновременно.
— Подвоз боеприпасов и горючего, — говорит подполковник интендантской службы, сидящий у окна. — По нашим данным, через Либаву идёт основная масса снабжения для группировки.
— Переброска войск, — говорит одновременно с ним человек в чёрном, разведчик. — Нам важнее не грузы, а живая сила. Они возят пополнение морем, потому что по железной дороге не успевают.
— Ослабление корабельной охраны, — говорит третий, и говорит громче остальных, потому что привык говорить на ветру. — Мне нужно, чтобы у них стало меньше тральщиков и меньше сторожевиков, потому что мои лодки из позиций выйти не могут.
Они замолкают и смотрят друг на друга.
Мещеряков смотрит в свою папку.
— Все три задачи, — говорит он, — решаются нарушением работы порта.
— Товарищ капитан третьего ранга, — говорю я. — Вы сейчас сказали замечательную вещь, и я её запомню. Но давайте я скажу, что я услышал. Трём разным службам нужны три разных результата, и каждая из них попросила у вас один и тот же прямоугольник.
Кто-то в углу хмыкает.
— И что вы предлагаете? — говорит Мещеряков без всякого раздражения, и это делает его в моих глазах серьёзным противником. — Учтите, я не спорю с вами. Я вас включаю в расписание. У меня в расписании двадцать первое число, у меня наряд сил, и мне его подписывать сегодня.
— Я предлагаю не отказ, — говорю я. — Я полечу по любой поставленной цели, и если завтра будет приказ на участок номер три, мы отработаем участок номер три. Я прошу другого. Дайте мне короткий срок и дайте мне ваши данные.
— Какие?
— Все, — говорю я. — Минёров, подводников, воздушной разведки. Мне нужно понять, какие выходы у порта работают сейчас и где у них ремонт. Потому что склады они восстановят или перенесут, а выход из порта они не перенесут никуда.
За моей спиной открывается дверь.
— Это Иванов? — говорит голос.
Я оборачиваюсь.
В дверях стоит полковник — грузный, седой на висках, с папкой под мышкой и с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, три года просидевших в штабах и не забывших, как выглядит человек с фронта.
Мне требуется, наверное, полторы секунды.
— Товарищ полковник, — говорю я и встаю.
— Сиди, — говорит Гордеев. — Сиди, сиди. Ты чего встал-то, я тебе не бог.
Он проходит к столу, кладёт свою папку и садится напротив меня, и мы оба секунду смотрим друг на друга.
Последний раз я видел его в сентябре сорок первого, на Кагуле, в ночь, когда я отдал ему лист с островом и уходил старшим последней группы. Он был капитаном и стоял по колено в грязи у командного пункта. Сейчас он полковник, заместитель начальника штаба по оперативной части, и у него под ногтями нет земли.
— Ну ты растолстел, — говорит он.
— Никак нет.
— Растолстел, — повторяет Гордеев с удовольствием. — Ты в сорок первом был как палка. Мещеряков, о чём спорите?
— Товарищ подполковник считает, что участок номер три — не цель, — говорит Мещеряков.
— Он не считает, — говорит Гордеев. — Он уже понял, что не цель, и теперь выпрашивает у тебя время, чтобы это доказать. Я его знаю, я с ним на острове воевал до самого ухода. Иванов, сколько тебе надо?
— Двое суток, — говорю я.
— Сутки.
— Товарищ полковник, за сутки я не соберу службы за один стол.
— За сутки не соберёшь, — соглашается Гордеев. — А за двое соберёшь и начнёшь там жить. Я тебя знаю: ты потом придёшь и скажешь, что нужны ещё двое, потому что появилось новое обстоятельство.
Он говорит это без насмешки и в самое больное место, потому что так и есть.
— Тогда давайте так, — говорю я. — Двое суток. И условие: если через двое суток я приношу вам не решение, а рассуждение, — включайте меня в расписание по участку номер три без разговоров, и я не пикну.
Гордеев смотрит на меня.
— Записать? — спрашивает Мещеряков.
— Запиши, — говорит Гордеев. — Он потом сам себя этой бумажкой и выпорет, он это любит.
Он берёт свою папку и встаёт.
— И, Иванов. Своё расписание ты не бросаешь.
— Понял.
— То есть эти двое суток твой полк работает по тому, что ему уже задано, — говорит Гордеев. — Две ночи, наряд сил как подписан. Думай сколько хочешь, но людей с работы не снимай.
— Так и планировал.
— Знаю, — говорит он. — Потому и сказал.
У двери он оглядывается и зовёт меня на два слова в коридор. Я подхожу, оставляя за спиной продолжающийся разговор у карты.
— И ещё. У меня твоя карта.
Я поднимаю голову.
— Лист Эзеля, — говорит Гордеев. — Который ты мне на Кагуле отдал. Он у меня.
Я смотрю на его папку, уже не слыша сквозь дверь Мещерякова.
— Всё это время?
— Всё это время, — говорит он. — Два штаба переезжал, а он у меня в папке лежит. Я его даже подшивать не стал, он так и лежит, сложенный вчетверо.
— Товарищ полковник...
— Не сейчас, — говорит Гордеев. — Вот когда у тебя будет задача, а не разговоры, тогда и получишь.
И выходит.
*
Стол мне дают на вторые сутки, и это не стол, а бильярдный: он стоит в бывшем клубе, сукно с него не снимали, и нам его накрыли листами картона.
Приходят четверо.
Капитан-лейтенант Ивашов, минная служба: невысокий, с обветренным лицом и привычкой во время разговора чертить ногтем по любой поверхности. Он приносит два рулона и деревянный ящик с картонными карточками.
Капитан третьего ранга Черемис, дивизион подводных лодок: длинный, сухой, с тяжёлыми веками и той медленной речью, которая у подводников, как я потом пойму, не от характера, а от привычки говорить так, чтобы с первого раза.
Старший лейтенант Кулешов, дешифровщик воздушной разведки: молодой, в очках, с двумя папками снимков и с явным ощущением, что его позвали не по адресу.
Глава 4
И разведчик в чёрном, который был на совещании и который представляется просто:
— Никольский. Разведотдел.
Литвинов раскладывает нашу основу — большой лист порта, склеенный из трёх, — и кладёт рядом свои карандаши.
— Значит так, товарищи, — говорю я. — Прежде чем начнём. У меня одна просьба, и от неё будет зависеть всё остальное.
— Слушаем.
— Каждый значок, который вы сегодня поставите на этот лист, — говорю я, — вы подпишете датой.
Пауза.
— Датой чего? — спрашивает Ивашов.
— Датой наблюдения, — говорю я. — Не датой донесения, не датой, когда вам это передали. Датой, когда это видели глазами, прибором или с воздуха.
— А если я не знаю точной? — говорит Никольский.
— Тогда пишите месяц. А если не знаете месяца — пишите «до». «До января».
Черемис пока не водит лодки к Либаве: их держит закрытый выход из Финского залива. Он здесь именно затем, чтобы подготовить будущие позиции и сразу отсечь обещания, которые флот сейчас выполнить не может.
Черемис медленно поднимает веки.
— А зачем? — спрашивает он.
