Я неслась по номеру, не щадя пяток. Вколачивала их сначала в паркет гостиной, в мягкость ковролина спальни, а потом запрыгнула на кровать, придвинула тележку и, включив телевизор, приготовилась ужинать.
— Слава Богу, — шепнула я, заметив бутылку вина, пробка которой была чуть сдернута, чтобы было проще достать.
Но эта зараза не поддавалась, и тогда я впилась в неё зубами и потянула. Справившись, я наполнила бокал и воткнула вилку в ещё теплую пасту, но тут по номеру загромыхали шаги… Тяжелые, уверенные, не скрывающие своего присутствия.
И вот тут я зависла, так и не вложив вилку в рот, потому что поймала себя на мысли… Что мне совершенно не страшно. По телу не побежал мороз, меня не бросило в паничку, я даже не шелохнулась, игнорируя тепло, пульсирующее в самом низу живота.
Из тени тусклого дежурного освещения показалась фигура Гордеева. Он замер у дивана, перекатился с пятки на носок, словно окончательно принимая для себя какое-то очень важное решение. А после…
Он просто начал раздеваться! На подлокотник полетело его пальто, следом пиджак, а когда тишину вспороли щелчки запонок, а его пальцы заскакали по пуговицам чёрной шелковой рубашки, я с трудом пришла в себя… Этот мужчина явно мастерски наводил морок на женщин, и я не оказалась исключением.
— Гордеев, я стриптиз не заказывала. Или в этом замечательном отеле все включено? Берёшь люкс, а приятное времяпрепровождение в подарок? — цыкнула, стараясь не пялиться… Но глаза не слушались! Сначала просто проскользила по его торсу, бегло выхватывая ранее незамеченные шрамы, после задержалась на свежей повязке. Слой бинтов снова стал толстым, кое-где виднелись капельки крови.
— Расплатишься при выселении, — зарычал он и прямиком отправился в ванную, забыв спросить у меня разрешения.
— Гордеев, я чего-то не поняла… В твоём номере отключили горячую воду? — воскликнула я и вскочила на кровать, правда, колени тут же запротестовали яркой вспышкой боли, и я зашипела. — Если мне память не изменяет, то я забронировала два номера. Если у них тут такой сервис, то тебя там должна ждать знойная стриптизёрша…
— Пожалуй, откажусь. Мне и тебя в халате достаточно, — Герман цедил, даже не пытаясь скрыть злость.
Дверь он будто нарочно не стал закрывать, поэтому я видела, как он стоит, упершись руками в каменную столешницу раковины. Голова тяжело опущена, мощная грудь рывками раздувается, полосуя зеркало облачками пекучего пара выдохов… Он словно пытался успокоить клокочущую внутри бурю.
Ну нет, товарищ… Так дело не пойдёт! Ничего такого я не сделала…
— У тебя есть свой номер! — упрямо шипела я.
— Там кровать сломана, — и вдруг его напряжение растворилось… Он легко вскинул голову, встречаясь со мной взглядом в отражении зеркала. Мне на миг даже показалось, что он улыбается! — А мне доктор сказал выспаться.
— Сломана? — я хрипло рассмеялась, соскочила с кровати и, заткнув стыд, обыскала карманы его пальто. А найдя трофей в виде ключ-карты, выскочила в коридор.
Пролетела мимо охраны, расположившейся на диванчике, пикнула замком и вбежала в номер Гордеева. Но стоило мне войти в спальню, как от моей прыти не сталось и следа…
— И правда сломана, — прошептала я, давясь едким, почти истеричным смехом. — А как ей не быть сломанной, если он её раскурочил? Он расчленил её, как самый жестокий маньяк!
Бегло осмотрела то, что осталось от красивой кровати… Изголовье теперь было отдельно, матрас свисал с бортов, этот мавр разломал даже пару ламелей для верности своего коварного плана.
— Жук! — прошипела и развернулась.
Заметив меня, охрана отвернулась, но я застыла за их спинами и протянула руку:
— Я так понимаю, у вас есть второй ключ от моего номера? Кравцов вас подготовил на всякий случай, да? — шикнула и потрясла ладонью. — Сюда! Быстро! Иначе я не усну…
Один из здоровяков, не поднимая головы, вложил дубль карты, и только тогда я со спокойной душой скрылась в номере, предварительно заперев её на специальный фиксатор. Третьего прихода гостей я не выдержу!
Герман встретил меня, уже расположившись на моей кровати, в одних трусах, и поедающим мой ужин. Телевизор бубнил футбольным матчем, но он даже не смотрел в экран, ловко накручивая спагетти на вилку и запивая всё это моим вином.
— Гордеев, ты на обезболивающем, тебе нельзя пить! — я отобрала бокал и плюхнулась рядом.
— Ох уж этот брак… Сплошные ограничения, условности и тотальный контроль. Да, Ива? — он дернулся и царапнул по мне взглядом, словно это он говорил не про себя, а про меня!
Это он что… На Корнева намекает?
— Если тебе есть что спросить, то мне есть что ответить, — я отобрала вилку, и пока этот голодающий из Поволжья не уничтожил мой ужин, оттяпала приличную порцию, которая еле-еле вошла в рот.
— Вот это да… — с фальшивым восторгом протянул Гордеев, даже не пытаясь скрыть похабности своего намёка. — Это я про аппетит, если что.
— Ага… Я так и подумала, — я застонала от удовольствия, сделала глоток вина и откинулась на кровать.
Но лучше бы я этого не делала… Герман проскользил по моим открывшимся в халате ногам, по зеленым коленкам и тихо захрипел. А после… Он отдернул полы халата, почти полностью обнажая меня, и резко вскинул голову.
— Ты что… Голая?
— Ага, — я не стала вестись на его провокацию, стойко вынеся лютый взгляд, а после медленно вернула халат на место. — У тебя вопросы какие-то?
— Нет! — зашипел он, медленно, будто бы через силу отводя взгляд.
— Тогда будь добр, больше не обнажай меня без веских причин.
— Что я там не видел? Или я должен уточнить весь перечень веских причин, чтобы раздеть тебя? — прошептал Гордеев, но я-то слышала, как изменился его голос. — Отправь все на электронную почту… Обсужу с юристом сразу после брачного контракта твоего отца.
— Может, ты всё и видел, но стояк – плохой компаньон для ужина. Пожалей пищеварение, — захихикала я и потянулась к телефону. — Доброй ночи, номер триста одиннадцать. Чай зеленый, салат цезарь и ведро фисташкового мороженого.
— Боже, какая забота!
— Остудись, жених…
Я снова припала к бокалу, а после потянулась к пульту, но реакция Германа вызвала шок… Он словно только и ждал малейшего неверного движения, и ловко перехватил мою руку!
С поразительной нежностью меня отбросило на спину, его хват был резким, но кожу не ошпарило болью. Герман пригвоздил меня к кровати, фиксируя так, чтобы без суеты и сопротивления посмотреть в глаза…
И я тоже совершила ошибку! Вдох, и легкие обожгло уже знакомым купажом ароматов леса, свежести и тонкой, манящей сладости. Голова закружилась, напряжение превратилось в ласковую ленточку, медленно скользящую по крови…
Гордеев явно пытался перехватить инициативу, но проигравших в этой партии оказалось двое. Серость в глазах полыхнула ядовитыми зелёными бликами, превращая зрачок в крошечную точку.
Ох уж эти гостиничные халаты, в которые можно завернуть мамонта. Да и на чем держаться-то? Грудь у меня среднестатистическая, ничего выдающегося, поэтому глаза Гордеева прилипли к открывшемуся декольте… И краски на его лице стало ещё меньше. Очевидно, кровь ушла вся куда-то вниз.
— Герман-Герман, как недальновидно. Два шага, и два проигрыша, — подалась вперед и зашептала, едва касаясь губами его уха. — Ну как? Не жмёт?
Герман прищурился, губы дрогнули в ухмылке… Он, так и не проронив ни слова, просто отвернулся и продолжил уничтожать мою пасту, победно сжимая в руках пульт от телевизора.
Вот гад… Ничего его не берёт!
На языке крутились вопросы, но ничего так и не сорвалось. Если уж Гордеев не спрашивает про Славу, то мне напоминать про медсестёр совершенно глупо и недостойно.
Через несколько минут в дверь постучали, но мне и пошевелиться не дали. Герман сам поднялся и отправился встречать сервис. Когда он вернулся, я готова была смотреть куда угодно, но только не на его натянувшиеся боксеры.
Боже, зачем я его провоцирую? А для чего он провоцирует мои провокации? Сам виноват!
Герман расставил все на столе, чуть сдвинул его, будто бы приглашая присоединиться, а я не стала упрямиться, налетела на салат с хрустящими гренками.
— Есть что сказать? — насытившись, Гордеев устало повел плечами, будто бы проверяя действие обезболивающего.
— Есть…
— Тогда говори, — лениво протянул он, откидываясь на спину.
— Зачем ты сломал кровать?
— Я? Она сама… Не вынесла приступа ревности. Ведь именно так ты подумала? — усмехнулся он и снова щелкнул пультом.
— Именно так и подумала. А ещё я подумала, что ты пожалел, что разрешил мне заказать два номера.
— Именно так я и сделал, — Герман вырвал из моих рук бокал, сделал небольшой глоток и начал ползти к изголовью, устраиваясь под одеялом. — А ещё я вспомнил, что до сих пор не знаю номера твоего телефона. Голой видел, а номера нет.
— Гордеев, ну тебе же к такому раскладу не привыкать? Скольких девушек ты видел голыми, и сколько номеров взял? Готова поспорить, что меньше десятка. К тому же… Чего ты там не видел, да? — я рассмеялась и выкатила тележку из спальни, после прикрыла раздвижные двери. Но лишь подойдя к своей половине кровати, я чуть притормозила. — Иди за вторым одеялом!
— Ещё чего? — он вскинул бровь и нежно оттянул уголок с моей стороны кровати. — Давай-давай… Ни я, ни он не кусаемся. А бабушка учила, что нормальный мужик в любом состоянии должен приползать домой, хоть на бровях, но домой! Как видишь, я пришёл… Всё как бабуля завещала. Кстати, ещё она говорила, что спать муж и жена должны под одним одеялом!
— А ещё бабушка наверняка говорила, что правда всегда лучше, чем обман. Ты что, опять хочешь сорвать швы? Какого хрена ты раскурочил кровать? — я все же легла, смирившись с тем, что придется спать в этом грубом и огромном куске махровой ткани. — Мог просто сказать, что слишком мной очарован и больше не желаешь спать отдельно.
— Именно так всё и было, — Герман уже по привычке поднял левую руку. А я, отбросив никому не нужное смущение, поднырнула, упираясь головой ему в грудь. Сдернула крышку с мороженого и зачерпнула ложкой подтаявшую жижу.
— Вообще, я не истеричка, — зачем-то сказала я, словно обязана была оправдать себя.
— Не рассчитывай, что я скажу, что вообще я не против, чтобы мою женщину кидали в снег при любом громком звуке! — я почувствовала, как он напрягся, отчего начал с сумасшедшей скоростью листать каналы. — И не жди, что я буду спокойно реагировать на то, что ты была в одном халате!
— И что? Изнасилуешь?
— Боже, что за грязные мыслишки в твоей прелестной головушке? Сама отдашься…
— Ой, Гордеев, твои липкие шуточки оставь для тех, кто тебя там обслуживал.
— Для Баринова, что ли? — усмехнулся он и подался вперед, открывая рот… И мне пришлось поделиться мороженым.
— Никогда не любила фисташковое, — шепнула и облизала ложку, собирая сладкую нежность с легким ореховым послевкусием.
— А я никогда им не делился ни с кем, — усмехнулся Герман, быстро пробежав пальцами по моим волосам. — Обмен сокровенным состоялся? Теперь давай, рассказывай, что там тебя мучит.
— С чего ты взял, что меня что-то мучит?
— Ты когда думаешь, постоянно касаешься уха, а если тебя что-то тревожит, то смыкаешь брови, и на переносице проявляется морщинка, — Гордеев оказался проворнее и перехватил мою дозу мороженого. — Давай-давай… Колись, Ива.
— Мне звонил Герольд…
— Приплыли, — от его спокойствия не осталось и следа. — И что?
— Ну, он в красках рассказал, что женщине моего ранга не подобает сидеть на вторых ролях, и любезно предоставил мне альтернативу тебе. Он даже уточнил, что пока мы с тобой не слились в едином порыве развязной страсти, то все можно отмотать, — в пересказе наш разговор с Герольдом, и правда, показался каким-то комичным.
— Ну вот, а все думают, что Герольд идиот. Нет же, он прекрасно понимает, что после секса, Майер, ты уже никуда не денешься, — расхохотался Гордеев. — И кто же этот счастливчик?
— Гордеев, самопрезентация на словах – это удел рекламщиков, не утруждайся, — я тоже рассмеялась. — Баринова он мне предлагал.
— Надеюсь, не Сергея? — Герман снова нагнулся и перехватил внеочередную порцию мороженого.
— Насчёт Серёжи я бы подумала, — я прыснула смехом и подхватила бокал, допив вино до дна. — Но нет… Альбрэд.
— Ай да Альбрэдик, ну и сукин сын. А вообще, у них подозрительно трогательная дружба. Сватают друг друга… И как? Ты его послала?
— Я обещала подумать. А вообще, мне показалось, что он больше озаботился тем, что не застал нас дома. Кстати, он лично явился, чтобы передать приглашение на свадьбу.
— Приглашение? Их ещё кто-то отправляет? Если на открытке не будет белых лебедей и колец, то я клянусь, пропущу это торжество, — не унимался Герман, откровенно веселясь от того, что ещё недавно меня жутко напрягало.
— А я схожу. Ни за что не пропущу, как малышка Огнева осознает, кому её отдал любящий батюшка!
— Ладно, вместе пойдём, тоже хочу поржать. Итак, значит, он приехал в квартиру?
— Ну, раз ему открыла бабушка, то очевидно. А что? У тебя есть другой дом? – я чуть дернула головой, невольно скользя щекой по мягким волоскам на груди… Пальцы задрожали, подушечки вспыхнули, но сдержалась, сомкнув их в кулак.
— Дом, но поверь, он ещё более пустой, чем квартира, — Герман улыбнулся, явно уловив моё замешательство. И почему от его оскала меня не бросает в дрожь, а когда он просто… слишком мягко улыбается, позвоночник парализует?
А ведь он, и правда, непробиваем. Пришёл, понимая, что просто не будет… Но держится, потому что дал слово! Отлитый из стали комок нервов, с которым уже ничего не сделать. Либо принять, либо всю жизнь бороться.
— Всё, я спать, — захрипела неожиданно пропавшим голосом. Нервно сглотнула и заёрзала, выбираясь из клетки его уютных объятий. — Мне утром нужно по магазинам пробежаться. Я не думала, что мы задержимся, и у меня больше не осталось целой одежды, — суетливо вручила Герману мороженое, выключила прикроватную лампу и повернулась на левый бок, наивно выстраивая преграду между нами из скомканного одеяла.
Слышала, как он отбросил ведро, как выключил свет со своей стороны, как скатился с изголовья, устраиваясь на подушке. Тишину разбивали его резкие выдохи, кажущиеся далеким грохотом грома.
— Я не знаю, как правильно, — его голос прозвучал в темноте непривычно глухо, будто он говорил не мне, а в пустоту. — Я вообще не умею правильно. Для меня правильно – это по контракту, в срок, по пунктам… Не успел – получил штраф или в морду. Вот моё понимание правильного, Ива! Поэтому не жди от меня ничего нормального…
— Герман, я сейчас немного пьяна и могу подумать страшное… — я улыбнулась и поёрзала, пытаясь сделать так, чтобы жесткий пояс халата не давил на рёбра, которым сегодня тоже досталось при падении.
— Я, блядь, не умею вот это всё – говорить по душам, выражать свои эмоции словами! Я не знаю, как выразить… — голос Германа стал звонче лопающийся струны. — Своё негодование, Ива! Вот точно! Я, блядь, лежу и негодую…
— Почему? — я замерла, не решаясь и шелохнуться.
— Потому что я не напомаженный пижон, с которыми ты привыкла общаться! Я не мой брат, не Альбрэд… Я другой, Ива! Пока они дохнут от хаоса, я в нём спокойно живу. И в нём если и есть устав, то понятийный, полный моей справедливости, — сквозь зубы процедил Гордеев, и его пальцы сомкнулись в кулак, звонко хрустнув суставами. — Что я видел? Ты, он, запертая дверь… И по моему «правильному» я должен был действовать! Это угроза, посягательство, несанкционированное вторжение! И я… уничтожал и за меньшее! Так меня учили выживать в системе жёсткой конкуренции, где ничего не даётся просто так. Я должен действовать… Тело рвётся в бой, а внутри стопор срабатывает. Наши с тобой «правильно» никогда не совпадут.
Он замолчал, закрыл глаза, и, кажется, притихло даже моё сердце.
— Потом ты смотришь на меня такими глазами… Словно я – чудовище и монстр! А я не умею быть другим, я такой, Ива… Поэтому все, кто пытается тебя отговорить, по-своему правы. Ты никогда не услышишь от меня: «мне неприятно», «это ранит»… Нет, Ива! Я раскурочу кровать, раскрошу стену, разобью хлебальник в мясо и вырву хребет… И поверь, поводом может быть всё что угодно. Вот моё «правильно»! Вот мой способ сказать «это моё – не трожь, мразь». Через боль, через кровь, через разруху... Я не хочу возвращаться домой и видеть тебя голую с охранником! Теперь ясно?
Смех застрял в горле… И я заперла его, похоронив навсегда. За этим с виду нелепым и несуразным эмоциональным выпадом пряталось куда больше, чем ревность, куда больше чувства собственничества. Это была голая правда…
«Я не умею правильно…»
Но почему в его неправильном куда больше честности, чем ему кажется? Чёртов Гордеев!
— Тогда нам нужно стоп-слово, — шепнула я. — Негодую… Отличное слово.
— Сойдёт…
— Я тоже не хочу слышать, что тебя собираются обслуживать, — набрала полную грудь воздуха и снова дёрнулась, пытаясь улечься удобно.
— Это другое… Я не могу отвечать за других. А ты должна отвечать за себя! Я пришёл домой, понимаешь… — выдохнул он, словно в этих словах было какое-то сакральное откровение. — Домой… Пусть и обманом, но я пришёл!
— Корнеев хотел извиниться, и всё, — я психанула и начала развязывать пояс халата, из-за которого не смогу уснуть.
— Да сними ты его! Больно смотреть, как ты елозишь. Ива, даже если я взорвусь от стояка, то не трону. Сколько раз повторить? — рявкнул Герман и вдруг наклонился. Но перед тем, как коснуться моего халата, он выключил телевизор. Номер утонул в мягкой темноте, рассекаемой лишь городской иллюминацией.
— Я попросила Корнеева вернуться на службу к отцу, — я сняла халат, бросила его на кресло и рухнула на живот, поворачивая голову к Герману.
— Готов поспорить, ты получила отказ, — он смотрел в потолок, забросив левую руку на голову.
— Ну, ты же сам всё слышал. Герман, Слава охранял меня с двенадцати лет. Он ходил за мной по пятам, пока я играла в футбол, пробовала себя в художественной гимнастике, карате, балете… Ему просто сложно перестроиться.
— Балет и карате – это сильно.
— И я тоже не знаю, как себя с тобой вести, Гордеев.
Ну, как не знаю… Головой и мыслями я, может, и не понимаю, но вот тело! Я снова провалилась в сегодняшний день перед выходкой Корнеева и отчетливо помнила, что тело само потянулось к Гордееву! Оно искало защиты не по инерции, а инстинктом… Помня тепло и силу его рук.
— Да веди себя как хочешь, Ива. Ходи голой, истери, устраивай провокации – я в своей выдержке уверен. Но есть два условия… Всегда возвращайся домой и не открывай дверь в полуголом виде, — выдохнул он, а после добавил тихо-тихо. — Я не делюсь своим мороженым…
— Но я и не мороженое! — губы изогнулись в улыбке.
— Значит, тобой я не делюсь тоже, — Герман перевернулся на живот, с шумным, раздражённым движением сунул руку под подушку и закрыл глаза. Веки его плотно сомкнулись, словно он пытался запереть внутри что-то опасное. — Но если вдруг тебе понадобится секс…
— Заткнись, Гордеев! — расхохоталась я, но от этого невыносимого засранца все же отвернулась. — Когда припрёт, я отобью тебе пригласительную телеграмму.
— Когда тебя припрет, у меня всё отсохнет.
— Я слышала, Баринов талантливый пластический хирург, — я выдохнула смех в подушку и ощутила, как вся кровать, а с ней и всё мое тело, вздрогнули от его резкого движения.
Не было больше слов… Потому что это против природы Гордеева. Было порывистое, неоспоримое действие. Герман снова перекатился на бок, одним точным движением укутал меня в кокон одеяла, утверждая границу принадлежавшей ему территории. Затем на меня обрушилась знакомая тяжесть его ноги. И в завершение завоевательного похода Герман нырнул левой рукой под мою подушку, обхватил стальным обручем шею. Он притянул к себе так близко, что даже одеяло не смягчало толчки его сердца, бьющего мне в спину. Замкнул силовым хватом, полным его тепла, необузданной энергии и пугающе знакомого запаха.
Нет, не раунд… Это безоговорочная капитуляция! Можно иметь титул вожака, дарованный родословной. А можно быть вожаком по своей сути…
Глава 11
Мы провели в больнице почти неделю. Бесадзе чокнутым вороном вился вокруг Камиллы, буквально фильтруя воздух, которым она дышала. Восстанавливалась она медленно, но не с физической точки зрения, а с моральной. В её глазах, обычно таких дерзких, теперь поселилась тихая, отстранённая печаль.
— Я не понимаю, как она держится, — шепнула я, замерев у приоткрытой двери в палату, так и не решаясь войти и потревожить их спокойствие.
Но тут произошло нечто странное… Гордеев, шедший за мной следом, вдруг шагнул вперёд, буквально прижавшись к моей спине, а после его руки опустились мне на локти, скользнули по предплечьям, обвили живот, и он обнял. Так крепко, что из груди вырвался не вздох, а стон, полный страха и облегчения.
— Я бы точно сошла с ума, если бы видела, как мой отец нажимает на курок! А она держится…
— Он её и держит, — Герман чуть пригнулся, укладывая голову мне на плечо, и слегка дернулся, указывая на Бесадзе. — Засранка – его якорь. А он… Он для неё звезду с неба сорвёт, доставит нашему ювелиру, закажет самую охренительную огранку и в зубах своей женщине притащит. Эх… Потеряли пацана. Влюбился…
— Я бы никогда не подумала, что Бесадзе может быть романтичным, а Гордеев может воздерживаться от секса неделю, — я чуть качнула головой, перекатываясь по его плечу, чтобы посмотреть в глаза.
И опять не было серости тумана… Чистая зелень и зрачки-точки.
— Или… Захаживаешь на процедурки? — я кивнула на ту самую блонди, что будто бы случайно маячила в конце коридора, нарочно выпячивая задницу каждый раз, когда наклонялась, чтобы полить цветы в кадушках.
— Дрочу, Ива… Дрочу, как юнец. Не трожь руки, мозоли взорвутся… Идём, — Герман толкнул дверь, и мы вошли в палату, нарушив покой четы Бесадзе.
Камилла сразу заметила мою сумку, и от её улыбки не осталось и следа.
— Уезжаете? — прошептала она и посмотрела на мужа, будто он мог повлиять на наше решение. — Уже?
— Засранка, я тебя очень люблю, но мы и так отложили свадьбу, — Герман подошёл к кровати и слегка приобнял Камиллу. — А я, знаешь, как хочу жениться? Ого-го как хочу!
— А вот в это я верю! — рассмеялась Ками и протянула ко мне руки. — Иди, Ива, я тебя обниму. Ты прости… Ещё утром доктор обещал меня выписать, а сейчас пришли анализы, и меня опять оставили.
— Ты держись, Ками, — я поцеловала её в макушку, прошлась по волосам и улыбнулась. — Ну что ты на этих свадьбах не видела? Хочешь, мы тебе видео будем присылать? Вот Гордеев встаёт на колени, вот он целует мою руку… Вот он улыбается, как идиот.
— Хочу! Ива, я очень хочу! Особенно про колено… Гордеев, и на колени? В жизни не поверю, — восторженно захлопала в ладоши Камилла. — Я ни разу не была на свадьбах…
И вот тут Бесадзе побледнел, у него даже челюсть дернулась.
— Тимур, только не вздумай устраивать вторую свадьбу! — сразу считала его реакцию Камилла. — Мне наша свадьба очень понравилась. Вы бы слышали, как он заткнул регистраторшу… А в подарок мне преподнёс пепел магазинов моей обидчицы.
— Ага, а потом тебя Баринов штопал. Мы всё помним,— хохотнул Герман и постучал костяшкой по лбу Камиллы, где ещё виднелась полоска шрама. — Это наша Засранка так право первой брачной ночи отвоевала. Настоящая «воронесса», как говорит моя бабушка. Ладно, Бесадзе, давайте выздоравливайте, если выпишут, милости просим. И ложечки мельхиоровые не забудьте!
— Пока! — я обняла Тимура, и мы вышли из палаты, плотно закрыв дверь.
Герман забрал мою дежурную сумку, которая была в палате, где мы по очереди спали, пока несли дежурство у Камиллы, прикрывая отлучки Беса по их важным и секретным делам. А проходя мимо сисястой медсестры, что до сих пор гнула спину, поливая фикус, я не выдержала:
— Милая, за что же вы с ним так? Вы же его утопите! Ну, оставьте бедному растению хоть один шанс на выживание.
— Идём, — Герман потянул меня к лестнице, не сумев сдержать смешок. — А у тебя с выдержкой всё ещё хуже, чем у меня. Да?
— С чего это? Как видишь, я тебя ещё не изнасиловала. И не в упрек будет сказано, но никто не умеет так ловко орудовать пальчиками, как сама женщина, — я расхохоталась, чувствуя, как вспыхнул воздух. — Так что я вполне справляюсь.
Гордеев ускорил шаг. А я и вовсе припустилась в бег, перепрыгивая через ступени, но он этого сделать не мог… Баринов хоть и снял с него повязки, но каждое движение откликалось болью.
— Готовы? — Кравцов нервничал, явно не желая оставлять Бесадзе, но на собрании было принято решение, что Олег едет с нами.
Отъезд перенесся не только из-за Камиллы, мужчины в срочном порядке меняли машины, проверяли связь, навигацию, Ястреб прислал человека, чтобы внимательно изучить искореженный лимузин на предмет маячков или слежки, а заодно перепрошить всё охранное ПО, начиная с раций, заканчивая мобильниками. Ну и рука Германа до сих пор беспокоила Баринова, поэтому он оттягивал наш отъезд, как мог, прекрасно понимая, что только он сможет угомонить его.
Мы загрузились в новенький, пахнущий кожей лимузин, я сразу достала плед, подушку и развалилась на диване, лишь бы поскорее уснуть и не вспоминать тот день. Но сон не шёл… Я украдкой посматривала на Германа, что почти всю дорогу то трепался по телефону, то что-то с интересом изучал в лэптопе, периодически улыбаясь.
А он в чём-то прав… Это искусственное воздержание было немного странным, нелепым… Это как обоюдная пытка пламенем.
Но вот мотивация Гордеева мне ясна на все сто процентов. Он упорно давал мне шанс одуматься, дарил пространство для манёвра! А я? А я не хотела сознаваться, что с каждым днём моя решимость только крепла, превращаясь в тихое ожидание. Но признания он от меня не дождётся точно!
Вообще, традиции «воронов» были весьма консервативны, хоть последние несколько лет на многое закрывались глаза.
Девушки не просто так надевали алые ленты... Алый – цвет крови. И дело не только в невинности невесты, это как клятва. Традиция несет в себе сакральный смысл, ведь пролитая невестой кровь является последней кровью. После союза война между семьями просто невозможна.
Сейчас всё меняется, мир становится другим, но вот смысл остаётся. После брака Гордеевы не могут пойти против Майеров, и наоборот. А мы – гаранты этого союза.
Опять же наши традиции лишены ритуальности и жесткости контроля. Никто не заставляет девушку сразу отдаваться мужу, никто не изучает простыни после первой ночи. Тут имеет вес лишь слово мужчины, если он консумировал брак, то требовать доказательств никто не имеет права. В основе клана лежит доверие, именно оно и удерживает «воронов» вместе.
Первый и последний раз, когда был нарушен этот шаткий баланс – смерть старшей дочери Тимирязева. И закончилось это двойной трагедией и для самого Тимирязева, и для деда Бесадзе. И, думается, повторений никто не хочет. Хотя сам Тимирязев ходит по тонкой грани, одно неверное движение, и все утонет в крови, погребая и дела наших семей.
За этими мыслями я даже не поняла, когда успела уснуть. Проснулась лишь от аккуратных касаний, почувствовала аромат леса, сладость и тепло рук. Но в себя пришла от тяжелого вздоха и нотки боли, что все же прорвалась наружу.
— Гордеев, ты ополоумел? — зашипела я, не решаясь и двинуться, пока он нёс меня на руках к лифту. — Поставь! Ты хочешь, чтобы опять швы разошлись?
— В прошлый раз они разошлись не из-за тебя, — Герман и не думал останавливаться. — А из-за твоего охранника!
— Ну, тогда не рассчитывай, что я буду тебя останавливать, — я расслабилась, буквально обвисла в его объятиях. — Настоящий «ворон» должен носить свою женщину на руках, да?
— Ива, мне кажется, любой мужчина должен носить свою женщину на руках. Иначе зачем жениться?
— Но не ту, что сама тебя выбрала?
— А вдруг так ещё приятней? — Герман чуть присел, чтобы я нажала кнопку лифта.
— Значит, ты поэтому так долго думал на «совете»? Прикидывал, готов ли ты носить одну и ту же женщину на руках? Ну всё, я впечатлена, очарована, даже немного покорена твоей силой и стойкостью, а теперь можешь поставить меня на ноги.
— Да лежи уже, гордая и независимая моя, — Гордеев так закатил глаза, что мне до безумия захотелось влепить ему пощёчину, чтобы стереть это самодовольство с его холёной морды.
За последнюю неделю мы виделись крайне редко. Он возвращался в гостиницу за полночь, я сквозь сон слышала его тихие аккуратные шаги, плеск воды из ванной, звон хрусталя графина с коньяком. Герман долго стоял у окна, смотрел на ночной город, а после бесшумно ложился в кровать…
Сценарии наших встреч были разные: быстрый совместный обед, утро за завтраком, я могла перехватить его на перевязке или бессильно проводить взглядом, когда он раньше моего пробуждения выходил из номера.
Но было и нечто стабильное: перед тем как заснуть, он оборачивал меня в кокон одеяла и своих рук, утыкался носом в макушку и тяжело вздыхал, медленно проваливаясь в сон. Только так!
Он сдержал своё слово… Где бы он ни был, чем бы ни занимался, каждый раз он возвращался домой.
И я чувствовала, что за этим «возвращаться домой» стоит нечто важное, сакральное и болезненное. То, к чему меня ещё не подпустили… Но это же пока? Хочет того Гордеев или нет, но ему придется открыться мне. Ему придется показать все свои сильные и слабые стороны. Потому что… Потому что я этого очень хочу!
— Прибыли! — раздалось ещё до того, как ожили створки лифта.
Мы с Германом переглянулись, узнавая эти голоса, но отреагировать не успели… Наши бабушки застали меня на руках у Гордеева, и даже не думали скрывать своего восторга от увиденного.
— Кларисса, ты только посмотри на этих голубков! — запищала Инесса и понеслась к нам, чтобы обнять и поцеловать.
Бабушка ничего не знала и потянулась к руке Гордеева, но он стойко вынес боль, не подав и вида. Я было дёрнулась, чтобы предостеречь, но он впился пальцами мне в бёдра, дав понять, что не стоит тревожить бабушку.
— Ивушка моя! — моя бабуля тоже потянулась с поцелуями, прижалась головой к ладони, а после отступила, открывая для нас дверь квартиры.
— Ивушка… Это же не намёк, что ты в постели дерево? — еле слышно зашептал Герман мне на ухо. И желание влепить ему пощечину ожило, пульсируя в правой ладони.
— Это намёк, что не каждый дятел, кто долбит, — шикнула я, и Гордеев зычно расхохотался, внося меня в квартиру.
Он ссадил меня в кресло у входа, и я только сейчас поняла, почему он отказывался ставить меня на ноги. Я как разулась в машине, так он и нёс меня, совершенно босую.
Приветствие было бурным, старушки наперебой делились новостями, что-то расспрашивали, кидались похабными намёками… Причем обычно за это отвечала Инесса Павловна, ну тут грех обижаться, кровь от крови… Однако сегодня и моя Кларисса была полна рвения поучаствовать в обсуждении.
— Бабуленьки, я в ванную. Простите меня, мои хорошие. — Я улизнула от них и поспешила в спальню, попутно осматривая изменившуюся за это время квартиру.
Боже, я и забыла, какая она светлая, просторная и красивая… Тут и правда изменилось буквально всё. И к этому явно приложила руку моя мама. Мамуля не просто украшала, она наполняла её моими вещами! На стенах мои картины, в прихожей появился мой любимый комод, который я пёрла из Италии лично, мои подсвечники, вазы, ковёр, бра, торшеры… Да что говорить, вся квартира превратилась в мой персональный алтарь! Почти все поверхности были заставлены моими фотографиями…
Единственное, что не подверглось изменениям – наша спальня. Мама и бабули тактично решили больше не влезать в личное пространство. И за это я была им очень благодарна. Даже покрывало осталось сбуровленным ровно так же, как я его оставила.
Я сбросила одежду, рванула к ванне, включила горячую воду и чуть ли ни сразу занырнула в неё… Боже, как же я об этом мечтала! Принимать ванну в гостиницах я не любила, но вот дома… Это был чистый кайф!
Разлеглась, утопая в пышной пене, рассматривая тяжелые снежные тучи, что снова нависли над городом.
— Ну что, я клубов ваших не видел? — донеслось из спальни, и я затаилась и выключила воду, чтобы ничего не мешало подслушивать разговор Гордеева. — Донцов, тема плейбоя уже давно не нова, не мог придумать что-то поинтересней. Нет, Ива с дороги, а я, возможно, заскочу на полчаса.
Шаги Германа стихли в районе гардеробной, но через мгновение в отражении окна я увидела… голую мужскую фигуру!
— Гордеев! Ты что, голый? — я рассмеялась, не решаясь повернуть головы. Я лежала в ванне спиной ко входу, и все происходящее могла наблюдать лишь в отражении.
— А ты нет? — сухо ответил он и прямиком вошёл под душ. — Давай только без этих игр в тонкую девичью душу. Гордеева, ты уже всё видела, нового ничего не выросло.
— Главное, чтобы не отвалилось, — я рассмеялась и откинула голову назад, бесстыже рассматривая своего жениха вверх ногами, к тому же он был явно не против. — Не мочи повязку!
— Не мочу, — он уложил руку на ограждение из стеклянных блоков, что попутно служили источником янтарного свечения. И в этих бликах его фигура казалась и вовсе какой-то сказочной.
Я видела каждую натруженную мышцу, тени, словно назло мне, очерчивали их фактуру, подсвечивали, как перекатываются вдоль позвоночника мускулы, как извиваются вены на сильных руках, как… как напрягается красивая твёрдая задница.
— Нравится?
— Нравится… Итак? Ты куда-то едешь?
— Мне нужно в офис на пару часов, а на обратном пути заскочу к Донцову, у него там какое-то пафосное открытие клуба, — Герман смыл пену, следом аккуратно обмыл руку, не касаясь перевязки, а после выключил воду и начал вытирать кожу. — Если хочешь, поехали со мной.
— Я уже думала, ты не пригласишь…
— Это не то заведение, куда приглашают жён. Хотя что я могу об этом знать?
— Гордеев, меня бесит, что ты такой идеальный!
— А меня бесит, что ты пытаешь вытащить из меня монстра, хотя я очень сильно сопротивляюсь! — Герман подошёл к зеркалу и принялся тщательно чистить зубы, делая вид, что не смотрит на меня.
Но я чувствовала его взгляд! Чувствовала…
А он прав! Да, он дал мне слово, что не тронет… Да, мы договорились, что я сама зажгу зеленый свет, когда буду к этому готова. Но что делать с желанием познакомить наши сущности? Неужели он ещё не понял, что та львица, которая иногда завывает по ночам, никогда не склонит голову и не попросит ласки… И что делать с его зверем, который неожиданно возомнил себя джентльменом?
— Ты опять думаешь? — внезапно раздалось над самым ухом.
А когда я распахнула глаза, увидела Гордеева, склонившегося над ванной. Его руки уперлись в борта, а мой затылок упёрся в махровое полотенце, обёрнутое вокруг его бедер.
— Ага. Думаю, сколько могу ещё дразнить зверя, прежде чем он сорвёт эту джентльменскую бабочку, что ему совершенно не идёт, — я широко улыбнулась, а сама соскользнула по бортику ниже, утопая в пене.
