— Помнится, в прошлый раз, когда бабочка джентльмена случайно спала, ты смотрела на меня, как на исчадье ада, — Герман вдруг склонился ещё ниже. — Я не забуду твой взгляд, Ива, твой ужас, когда я держал твоего Корнеева…
— А если это был не ужас? — шепнула я, едва касаясь губами кончика его носа. — Ты, Гордеев, так хочешь казаться хорошим… Хочешь показать, что ты — не Герольд, что твой зверь теряет хватку, нюх и чуйку…
— Тогда что это было? — прохрипел Герман, и его левая рука вдруг шлёпнулась о воду, разрывая облако пены…
Все слова вмиг вылетели из головы, я затряслась, когда его ладонь накрыла мою грудь… Затвердевший сосок прокатился мимо его пальцев, ухватил каплю ласки, но через мгновение его ладони уже двинулись ниже… Он скользил по животу, периодически замедляясь или тревожно возвращаясь на несколько сантиметров назад.
Мышцы пресса окаменели, да я вся превратилась в гребаный пышущий камень!
— Что это значило, Ива Гордеева? — Герман прижался губами к уху, зубы сомкнулись на мочке, перекатывая гвоздик сережки…
Я не понимала, на чём концентрироваться… Мурашки рвались то к лицу, и я пыталась уследить за скольжением языка по кромке челюсти, то ныряли вниз, где его пальцы кружили по лобку…
— Руки на борт, — шикнул Гордеев, и я, как послушный солдатик, подчинилась.
Мои дрожащие пальцы сомкнулись на мраморе ванны, расплёскивая воду, пену, я невольно потянулась за его губами, выныривая из своего укрытия. Грудь обдало холодным воздухом, а по лицу прокатился встречный жар его рваного выдоха.
— Вы скоро? — раздалось за дверью. — Ива! Мама приехала!
— О-о-о-о… Поверьте, мы очень скоро! — спокойно ответил Герман, и его ладонь властно нырнула между ног, заставляя развести бедра… Он накрыл плоть, проскользил пальцами по складкам, ныряя в жар, сотворенный им же…
— Кажется, кто-то слишком близко к сердцу принял слова про неумелые мужские пальцы? — прошептала я, отчаянно хватаясь за последнюю ниточку, соединяющую меня с реальностью.
— Тогда и ты признайся, что только и ждешь, чтобы получить приказ и сесть мне на лицо…
— Обед уже готов! Давайте скорее! — закричала Кларисса.
— Слышишь? Ускоряемся, Ива, — захрипел Гордеев и обрушился на меня поцелуем….
Его язык точь-в-точь повторял движение пальцев! Он то резко вторгался, то мягко, почти невесомо оглаживал нежную кожу, забирая остатки способностей контролировать в этот миг хоть что-то! Казалось, даже способность дышать теперь полностью подчиняется его воле! Он мог заставить заткнуться, мог велеть затаить дыхание... И я бы подчинилась! Я уже не думала… Существовал только Герман! Его вкус, его запах, его руки, выбивающие из меня последние остатки контроля.
Я не понимала, что он делает, толща горячей воды смазывала ощущения, превращая их в водоворот стихии! Кровь кипела, я отчаянно стонала, выгибалась ему навстречу, отвечала на поцелуй, крала его вдохи!
Но когда он буквально двумя ласковыми движениями прошелся по точке моего ада, когда он сомкнул этот комок между пальцами и прокатился… С оттяжкой, чуть надавливая, и… новый щелчок!
Я взорвалась… Во мне буквально не осталось ничего живого! Я вскинула руки, обвивая его шею, притягивая к себе так, словно в этот момент тонула! А Гордеев не останавливался, он усилил поцелуй, скользил по нёбу, играл с шайбочкой пирсинга, продолжая пытать меня своей томной лаской… Он собирал спазмы, бьющие по телу конвульсии, он забирал то, что несло какую-то сокрушительную силу!
— Берёшь свои слова обратно? — шептал он, а я не могла оторваться от его глаз, что сейчас были зелеными-зелеными, как молодая весенняя трава. — Кажется, я прекрасно знаю, как усмирить твои потребности… И это только пальцы!
— Гордеев… — обессилев, простонала я… Но Герману этого было мало! Он склонился ещё ниже, ласково шествуя языком по шее, груди, пока не обласкал болезненные соски.
— Вот так ты должна произносить мою фамилию, Гордеева. Только так… Умоляюще и прося добавки! — Герман прикусил кожу груди и чуть потянул вверх, размывая боль нежным касанием языка. — Я сотру отвращение, что звучит в твоем голосе каждый раз, когда ты произносишь «Гордеев». Ты будешь гордиться моей фамилией так, как горжусь ею я! Потому что она принадлежит не моему братцу и не слабаку-отцу, она принадлежит моему деду! Самому охрененному мужику, который меня воспитал! Он вложил мне в руки ружье, научил стрелять, научил драться до крови за то, что принадлежит мне!
— И что же тебе принадлежит? — я потянулась к краю полотенца, пробежалась по каменным мышцам его красивых ног, по коленкам, устремляясь всё выше и выше.
— Мне принадлежит дело моего деда. И уже завтра мне будешь принадлежать ты, Гордеева! А пока… — Герман перехватил мою руку, когда до цели осталось всего несколько сантиметров.
Его влажные пальцы сплелись с моими, возвращая нас на бортик ванны.
— Пока веди себя смирно… Потому что обещание с меня взяла не только ты. Твоя бабушка сказала, что отрежет мне яйца, если я коснусь тебя до свадьбы… Она явно намекала на член, но про пальцы она ничего не говорила!
Я едва продиралась через пелену оглушительного оргазма, поэтому слова с замедлением доходили до моего мозга. Но вот когда дошли… Я распахнула глаза.
— Что? Кларисса произнесла слова «яйца и член»? — я расхохоталась и в награду получила новый поцелуй. Гордеев словно был помешан на моём языке, на шайбе пирсинга, его буквально тянуло к нему.
— И это не первый раз в моей жизни… Ты рассказала бабуле, что целовалась со мной на той вечеринке? — он тоже рассмеялся, а после резко выдернул пробку, наблюдая, как стремительно падает уровень воды в ванне, обнажая меня для него полностью. — Ива, ну кто рассказывает бабушкам о похабных играх в «пьяную бутылочку»! Твоя бабуля чуть не сделала меня евнухом ещё тогда…
— Чего? Ничего я ей не рассказывала!
— Ну, тогда тебя окружают шпионы, — Герман аккуратно поднял меня, поставил на ноги как трофей, как произведение искусства, доступное лишь его глазу… А после включил воду и начал смывать пену, скользя по телу ладонью. — Спроси Корнеева, быть может, это он настучал на тебя?
— С этим я разберусь, — я протянула руки, когда Герман подставил плечо, чтобы вытащить меня из ванны. — Гордеев, ты же понимаешь, что я не невинный цветочек, который тебе удалось сорвать? У меня были мужчины…
— А вот тебе мой совет — не смей мне называть их имена, Ива. Просто не смей… Даже если я буду тебя пытать, обещать понимание или золотые горы, просто не произноси их имена. Достаточно того, что я уже сдох, когда представил тебя в постели со своим охранником!
Герман довольно грубо схватил меня за волосы, оттянул, и вдруг его глаза снова затянуло серостью тумана. Он шептал мне прямо в губы, его полушепот звенел такой трескучей яростью, что по позвоночнику прокатилось пламя ужаса, смешанного с похотью!
— Я никогда не спала с Корнеем!
— Мозгом я это понимаю, — он нежно провёл губами по шее, будто извиняясь за грубость, а после усадил меня на пуфик, а сам продолжил собираться. — Так ты едешь со мной в клуб?
— Еду, — кивнула я, растирая мокрые волосы полотенцем.
— Тогда обедаем, чтобы не злить нашу чокнутую семейку, потом я в офис, а на обратном пути заберу тебя…
— Ива! Герман! Это уже неприлично! — закричала Кларисса и от нетерпения подключила удары кулаком.
— Может, Кравцова просить дежурить перед дверью? — хихикнула я, понимая, что от моей бабушки так просто не избавиться.
— У меня есть оружие поэффективнее, — Гордеев резким движением стянул с бедер полотенце и до того, как я успела его остановить, выскочил из ванной.
Из спальни донёсся сначала оглушительный визг, а потом сдавленный, яростный хохот, заглушённый хлопком двери.
Ну, Кларисса… Ну, погоди!
Глава 12
Когда я вышла в столовую, первым делом натолкнулась на хитрый прищур своей бабуленьки, Клариссы Александровны. Вообще в квартире творилась обыденная суета. Герман таскал какие-то коробки, будто делал это каждый день. Инесса Павловна болтала по телефону, маму и вовсе не обнаружила поблизости, чем я и воспользовалась.
Подошла вплотную к моей бабуленьке, склонилась, упираясь в мягкий подлокотник кресла, и зашептала:
— Что, милая, тебе всё понравилось? Рассмотрела ли ты? Или, возможно, попросить пробежаться на бис?
Кларисса и бровью не повела, припала губами к бокалу воды с лимоном, пытаясь скрыть усмешку, но я-то всё видела!
— Нет, спасибо, у меня же дальнозоркость! Милая, я и головку… от булавки рассмотрю, — Кларисса сказала это ровно в тот момент, когда Герман втащил очередную коробку и бросил её у стены.
— Вот ты никогда не умеешь вовремя остановиться! — по моим щекам растекался предательский жар смущения, я косилась на Гордеева, но тот делал вид, что ничего не услышал.
— А ты в кого, по-твоему, такая? — бабушка незаметно ущипнула меня. — В мать? Твоя мама, в силу природной скромности и чуткости, сбежала бы из зала заседаний после устроенного Герольдом, а ты пошла в атаку против слонов с пластиковой вилкой!
— Вот это мне повезло! — шикнула я.
— И мне, очевидно, повезло, — рассмеялся Герман.
— Мама! — я сначала услышала её голос, а когда хлопнула входная дверь, я понеслась в прихожую.
Моя румяная от мороза мамочка в облаке ледяного воздуха и своего любимого парфюма торопливо сбросила на руки Гордеева шубу и побежала мне навстречу.
— Ива! Девочка моя, — она обхватила моё лицо и начала быстро целовать. — Боже, Ива, от тебя пахнет Гордеевым!
— Боже, мама, а когда это ты успела обнюхать Гордеева? — я рассмеялась и потянула её в столовую. — Проходи, мама, быть может, в твоём присутствии эта вредная старушка не будет нести пошлости!
— Пошлости? Обожаю пошлости, — из-за стеклянной двери террасы появилась Инесса Павловна. Она подошла к внуку, прижалась щекой к его спине. И Герман ответил ей тем же: ладонь легла на её сухую руку, большой палец пробежал по костяшкам. Он обернулся, согрев бабушку самой очаровательной улыбкой.— Так, хватит болтать! Всё остывает. Я что, для красоты готовила?
— Так, дорогие мои, — мама принялась быстро раскладывать по тарелкам еду. — У нас почти всё готово. Герман, спасибо большое за помощь…
Я удивлённо посмотрела на Гордеева, полностью погруженного в переписку, но при этом он не терял нить разговора за столом.
— Это мы вам должны сказать спасибо за помощь в организации. Да, Ива? Так, всё по вашему списку я сделал, и счета на оплату тоже закрыл, — Герман отложил телефон и принялся за обед. — Ещё есть проблемы?
— Как решил? — мама вскинула бровь и дернула головой. — Я же тебе пять минут назад…
— Марина Львовна, я выполнил то, что вы попросили. А теперь, дамы, я прошу прощения, но мне пора, — Гордеев снова бросил взгляд на телефон, и я заметила уже знакомое концентрированное раздражение, предшествующее вспышке злости. Он порывисто встал из-за стола, а после совершенно машинально, даже как-то бездумно попрощался со всеми и двинул к выходу.
Женщины, не особо смутившись, тут же с головой ушли в обсуждение цветов для свадебных букетов. Но через минуту из прихожей послышались шаги. Герман снова показался в дверном проёме. Телефон был прижат к уху, но он поймал мой взгляд и властно махнул рукой, буквально приказывая мне подойти к нему.
Отложив тарелку и заткнув возмущение, я вышла из-за стола, а женщины словно и не заметили этого!
— Что-то забыл? — я прислонилась к стене, сложив на груди руки, но Гордеев взял меня за локоть и подтянул к себе, все еще заканчивая телефонный звонок.
— Нет, подготовь документы, я буду минут через двадцать. Всё, давай…
Герман отбил вызов, а после вложил свой телефон мне в руку в каком-то раздраженно-требовательном жесте.
— Знаешь, что меня бесит, Ива? — его губы почти коснулись моего уха, голос стал низким, настойчивым, ласково вибрирующим в резких выдохах. — Я до сих пор не знаю твоего номера. Абсурд какой-то…
— Спроси у моей бабушки, — я попыталась вывернуться, но его хватка была стальной. — Кажется, у неё точно есть мой номер…
— Чтобы она исполнила свою угрозу до свадьбы? Нет уж… Давай, Ива, набирай свой номер. Мне надоело узнавать, где ты и что с тобой, у Кравцова!
— Гордеев, я дама приличная, не даю телефон, пока у меня его не попросят, — спорить было бессмысленно, я настучала свой номер и вернула Герману телефон, но он успокоился, лишь когда из моей сумки зазвучала вибрация входящего.
— Всё, я ухожу, — он развернулся и вышел, но прежде чем закрыть дверь, как-то странно произнёс: — Ну, пиши…
— Что писать?
— Ива, поверь, я не знаю, что пишут девушки, — от его изящной наглости не осталось и следа, на передний план вышла растерянность. — Купить хлеба? Шоколадку? Заехать за тампонами? Или просто пришли фото из душа…
Я зависла на мгновение, но затем прыснула смехом, представив Гордеева, гоняющего по аптекам в поисках прокладок и тампонов.
И вскоре мой смех накрыла бархатная пелена ответного смеха.
И этот звук был особый…
Он не всегда смеялся с легкостью и спокойствием. Обычно в его смехе сквозил какой-то нерв, сарказм или издёвка. Но когда мы оставались одни, Герман позволял себе чуть больше, чем позволяет вне стен дома.
«Всегда возвращаться домой…»— быть может, именно это он и имеет в виду?
— Пока, — я дернула дверь и закрыла её прямо у него перед носом, успев запомнить его самодовольную улыбку.
В коробках, которые таскал Гордеев, оказались моё платье, фата и прочая ерунда, надёжно упакованная в специальные ящики. И стоило мне вернуться в столовую, как мои женщины с пугающей энергией потянули меня для контрольной примерки. К моему облегчению, платье село буквально идеально.
Я всегда ненавидела эти пышные, нелепые облака тюля и кринолина, в которых невозможно ни дышать, ни двигаться. Поэтому мой выбор пал на бескомпромиссную классику: приталенный силуэт, подчёркивающий линию талии и бёдер.
Тончайшее французское кружево переливалось морозным инеем, перламутр шелка подсвечивал кожу, тонкие дорожки камней огибали изящный корсет, а полупрозрачный лиф нескромно подпускал к запретному…
Кто бы что ни болтал о свадьбах и традициях, но каждая женщина выбирает своё идеальное платье для одного-единственного зрителя. Чтобы он задохнулся, чтобы этот образ навсегда врезался ему в память… А Гордеев должен думать! Он должен…
— Красавица, — прошептала мама, обняв меня сзади и прижавшись щекой к моему плечу. В зеркале отражались две похожие женщины… Моя любимая мамочка широко улыбалась, рассматривая весьма скромное для «воронов» платье. — Идеально, Ива… Всё, как ты любишь.
— Мам, идеально – это когда ты к свадьбе готовиться начинаешь за полгода: худеешь, мучаешь швей, слоняешься по бутикам, тщательно готовишься. А не когда бросаешь все на своих родителей и уезжаешь, — я поцеловала её, прижимаясь щекой.
— Нам было в радость. Честное слово…
— Мам, — я понизила голос до едва слышного шёпота, чтобы бабушки, копошащиеся у коробок, не услышали. — Ты тоже знала? Про тот поцелуй с Гордеевым много лет назад?
— Что? — мама вскинула брови и дернулась, но я задержала её руку.
— Тише! Потом обсудим. Я сама разберусь с Клариссой…
— Ива, а где Корнеев? — вдруг напряглась мама, вспомнив, что не видела его сегодня.
Корней… А его я сама не видела с того самого вечера. Герман сказал, что Славу отправили на регулярные учения на базу, куда-то в тайгу. И я бы напряглась, если бы не подслушала разговор охраны, подтверждающий учения, на которые их не взяли.
— Корнеев на учениях. Знаешь, какой у Германа начбез? Наш Михалыч – просто лапушка по сравнению с Кравцовым. У него не забалуешь, — я облегченно выдохнула, когда мама отвлеклась на новую склоку между Инессой и Кларисой. С одной стороны, мне было стыдно, что родители ничего не знают о нападении, но с другой стороны, любимых нужно беречь.
Спустя час мне удалось выдворить женщин из дома. Бабушки отправились на какой-то вечер преферанса, мама унеслась проконтролировать финальное украшение особняка, где пройдёт наша свадьба.
Оставшись одна, я включила музыку и отправилась разбирать последние чемоданы. И так заработалась, что лишь когда мой взгляд зацепился за скомканное махровое полотенце, небрежно брошенное Германом на спинку кресла, я вспомнила о клубе… Чёрт!
Мой телефон пестрел пропущенным звонками, а ярлык мессенджера полыхал пятью непрочитанными сообщениями.
Герман: «Освобожусь через час».
Герман: «Ива?»
Я рассмеялась, пролистывая ленту сообщений, пока не наткнулась на последнее:
Герман: «Заеду через сорок минут!»
Чёрт возьми!
Ива: «Дресс-код?»
Ответ пришёл почти мгновенно, будто Гордеев держал телефон в руке.
Герман: «Я думал, что ты сбежала! Дресс-код – монахиня».
Ива: «Хорошо».
— Монахиня, говоришь? — я забежала в гардеробную и начала бродить вдоль релингов, быстро перебирая платья. — Будет тебе самая грешная монахиня!
Гордеев привык за эту неделю видеть меня или в пижаме, или в спортивном костюме. Я же слышала про вечеринку в стиле «плейбой», но его ответ говорил об обратном… А значит, Герман решил пойти по простому пути. Хочет, чтобы я слилась с толпой? Чтобы была скромной, незаметной?
Меня не переиграть… Пора напомнить о себе! В такие моменты нужно доверять интуиции… Рука сама нырнула в дальний стеллаж.
Собралась я ровно за сорок минут. Быстрый спокойный макияж, чуть уложила волосы. А когда уже затягивала пояс длинного пальто, электронный замок пикнул, впуская в квартиру Гордеева.
— Ну вот… Врут, выходит, мужики? — Гордеев привалился плечом к дверному косяку и внимательно осмотрел меня с ног до головы своим медленным, оценивающим взглядом.
Но масштаб катастрофы ему был недоступен, поэтому пусть пока довольствуется весьма скромным пальто классического кроя. Я подхватила клатч, бросила туда телефон и в машинальном жесте растерла каплю духов по запястью.
— И в чем же они врут?
— Ты застала меня врасплох своим вопросом. И я поинтересовался у женатых друзей. И все в голос заверили меня, что женщин приходится ждать часами. А в СМС они присылают в основном риторические вопросы или ловушки, попадая в которые, ты возвращаешься домой, лавируя между минами, — Герман протянул руку и вывел меня из квартиры, запер дверь, а когда мы подошли к лифту, в ладонь мне упало что-то холодное и тяжелое.
— Выходит, что врут, — разжала руку, смотря на связку ключей. — Что это?
— Это от квартиры и от сейфа. Он в моей гардеробной…
— Спасибо, — я потянула плечами и отвернулась, ловя в отражении глянцевых створок его напряженный взгляд, медленно ползущий по моей спине.
По шее побежали мурашки, ногти впились в кожаный клатч, но я и вида не подала. Воспользовалась моментом, осматривая своего спутника, что уже завтра станет законным мужем… И чем дольше я смотрела, тем меньше видела в нём того мальчишку, в которого была когда-то влюблена.
Глупая, наивная и совершенно детская любовь.
Ну кто не знал Геру Гордеева? Да все девчонки таскались за ним хвостиками. Мне вообще кажется, что перед Новым годом Дед Мороз получал сотни одинаковых писем! Все мои подруги загадывали Германа Гордеева, своевольного и совершенно не похожего на всю братию «воронов». Пока холёные наследники таскались по нудным раутам, эта шпана вечно вляпывалась в истории, подкидывая новые темы для обсуждений.
Он жил по принципу «кто не лучший, тот лох»! И этот принцип распространялся на всё! Школа? Он лучший! Спорт? Вот вам медаль Европы по джиу-джитсу! Армия – получу краповый берет! Если друзья, то только Бесадзе или Баринов…
— Я вспыхну, Гордеев! — шикнула я, молясь, чтобы створки лифта уже открылись и выпустили меня на свежий воздух. Потому что размышления, в чём он ещё может быть лучшим, заведут меня в тупик, из которого уже будет не выбраться.
— Может, в этом и есть мой план? — он шагнул вперед, толкнулся грудью в мою спину и повёл рукой, прижимая ладонь к животу. — Что ты затеяла, Ива? Опять думаешь, опять хмуришься…
Ответить я не успела, потому что створки все же распахнулись, выпуская нас в подземный паркинг, где у черного внедорожника уже стоял Кравцов.
— Олег, а тебе вообще спать дают? — я улыбнулась начальнику службы безопасности.
— Всё хорошо, Ива Давидовна, спасибо, — Олег опустил голову, как делал всегда рядом со мной или Камиллой.
— Кравцов, я начинаю ревновать, — рассмеялся Герман и помог мне сесть на заднее сиденье.
Дорога стала небольшим спасением. Поговорить нам не удалось — Кравцов с Гордеевым погрузились в обсуждение логистики, новых машин и точек усиления безопасности. Я сидела, глядя в окно на мелькающие огни, и тихо собиралась с духом.
Огромный ангар за выездом из элитного посёлка было сложно назвать клубом. Но судя по длинной веренице желающих побывать в этом злачном месте, открытие, и правда, было долгожданным.
Я немного нервничала, потому что за последние три года, кажется, ни разу не была в таких местах. Водитель, игнорируя правила, объехал хвост пробки по встречке и резво подкатил к главному входу. И чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее считывался контраст…
Монументальное, даже индустриальное здание старого завода подавляло своим масштабом и красотой ветхого строения. Оно ярко контрастировало с помпезным подъездом: шикарный навес, красная дорожка, двустворчатые двери из черного каленого стекла и ровный ряд охраны в чёрных костюмах.
— Я уже и забыла, что Донцов лучший в своём деле, — с придыханием произнесла я, по инерции схватившись за ручку двери, но Гордеев предостерегающе кашлянул, и я отдернула пальцы.
Он вышел, быстро обежал машину, распахнул дверь и протянул руку. Вложив свою ладонь, я стиснула полы пальто и соскочила на припорошенную снегом красную дорожку. Каблук чуть проскользил, но Герман так уверенно и крепко держал меня, что я даже не испугалась.
И лишь когда справа послышались щелчки, и вечерние сумерки раскололись от залпов фотовспышек, Гордеев обнял меня, пряча за своей спиной, и провел в клуб.
— Герман! — раскатистый голос Ильи Донцова разнёсся под сводами бывшего цеха. Мой старый знакомый нёсся со всех ног, чтобы лично встретить важного гостя.
Пока мужчины обменивались крепкими рукопожатиями и дежурными приветствиями, я скинула пальто и передала уже подоспевшему персоналу.
Смахнула с волос пару попавших снежинок, но тут… в отражении зеркала заметила пристальный взгляд Донцова, что, очевидно, не сразу узнал меня.
Гордеев стоял ко мне спиной и не сразу понял, почему Илья таращился на меня…
Но стоило обернуться, Герман буквально вздрогнул всем телом, будто получил незримый удар под дых. Кровь мгновенно прилила к его лицу, черты стали острыми, волевой подбородок поджался, скулы завибрировали… В его глазах потух весь свет! Погасла зелень, уступив первобытной тьме…
Пока эта молчаливая буря не обрушилась на всех невольных зрителей, я, наслаждаясь его реакцией, медленно, нарочито небрежно сделала полуоборот перед зеркалом, давая ему полный обзор.
Всего два удара сердца, и Гордеев уже шагал в мою сторону. И чем ближе он подходил, тем меньше оставалось воздуха между нами…
Эх, женщине, и правда, ничего не нужно, кроме крошечного черного платья, чулок и кожаных подвязок! Правда, никто не знает, насколько это платье должно быть крошечным!
Но зато я знаю, что этого достаточно, чтобы Гордеев не смел больше обо мне забывать! Достаточно, чтобы разом стереть с его лица эту джентльменскую маску!
Я знала, что весь вечер он не отойдёт ни на шаг. Каждый его взгляд будет обжигать и оставлять полоски шрамов на коже. Каждое его прикосновение будет вопить о своих правах...
За мной будет наблюдать не будущий муж и терпеливый красавчик, за мной будет следить тот самый зверь, которого он так отчаянно, так тщетно пытался запереть внутри…
Глава 13
— Ива-Ива… А я всё думал, где же тут подвох? — отчаянный, какой-то пышущий жаром злости шепот Гордеева ударил по чувствительной коже за ухом.
Он меня даже не касался, а я дёрнулась, будто разряд тока через меня пропустили, а эта собака заблудилась и начала пульсировать то в руках, то в ногах, то в животе… Я мерцала, как новогодняя ёлка, к которой меня оттеснял Гордеев, медленно наступая.
— Это мне карма за то, что Бесадзе подкалывал. Сука… Ещё и Баринова с его транквилизаторами нет, — Герман вновь нагнулся и, скользя губами по мочке уха, зашептал: — Но я тебя понимаю… Что взять с мужиков? Их сила — она примитивная, сплошная физика и инстинкты охотника. А у женщин сила в магии, в умении отравить воздух, запутать мысли… Всё верно? Вот я идиот, не додумался заглянуть под пальто!
— Ты будешь полным идиотом, если не заглянешь под платье, — процедила и отвернулась к зеркалу, чтобы поправить волосы.
Но в отражении увидела нечто страшное… Гордеев нависал надо мной, как хищный коршун, водил носом, напитываясь моим запахом.
— Это приглашение, Ива Гордеева?
— Нет, Герман, это сухая констатация факта. Илья, ты что, меня не узнал? — я резко крутанулась и выбралась из рук Гордеева, устремляясь к застывшему от шока Донцову. — Илюш, а ты рот закрой, а то гланды простудишь.
— А мне их вырезали в детстве, — отшутился Донцов и… весьма неуверенно и осторожно приобнял меня, с опаской посматривая в сторону Германа. — Боже, Майер! А ведь я не верил слухам… Весь город гудит, друзья шепчутся, а я отмахивался. Думаю, ну не может наша Ива выйти за этого мавра холёного!
— Почему же? — Герман незаметно встал у меня за спиной, но руки держал при себе. — Я хоть и мавр, но холёный… А ты, Донцов, хоть и холёный, но опездол!
— Что правда, то правда. Мне жена так же говорит, — расхохотался Илюха. — Ладно, идём скорее, я вам покажу своё детище!
Гордеев, едва касаясь, опустил ладонь мне на спину, застыв где-то между лопаток и талией. Я просто чувствовала тепло его руки, и этого мне было достаточно.
Я была поражена входной группой с её пространством, объёмом воздуха, высотой потолков, грубостью необработанного кирпича, что так гармонично сосуществовала с лоском стали, глянцем стекла, нежностью красных дорожек и новогодними композициями из еловых лап, огромных шаров, мишуры… Это было одновременно брутально и при этом весьма элегантно.
И тема вечеринки весьма оправдывала себя… Стоило нам войти в основной зал, как на нас рванула волна музыки, а в глаза ударили мощнейшие софиты. Лазерные лучи скользили по высоченному потолку, по паутине труб, по коммуникациям, а от них тянулись золотые цепи…
— Донцов, ну ты и больной придурок! — прошептала я и прильнула к ограждению, рассматривая огромные золотые клетки, свисающие над танцполом!
Нет, в них были заперты не просто девушки, не просто стриптизерши, там томно извивались настоящие жар-птицы. Кожа переливалась золотом, купальники полыхали камнями, а меж прутьев пестрели длинные павлиньи хвосты… Как только лучи касались оперения, они вспыхивали то бронзой, то огненно-красным, то становились синими, как беспокойное море!
— Нравится? — довольно протянул Донцов.
— Ага...
Но моё внимание было приковано даже не к девушкам, а к огромному колесу обозрения, вроде тех, что стоят в городских парках развлечений! Только вместо кабин в воздухе скользили мягкие ВИП-зоны, прикрытые полупрозрачной органзой. Платформы то взмывали вверх, под самый потолок, то скребли чуть ли не над головами танцующих!
Само колесо тоже было заковано в клетку, такую мощную, сверкающую хромом. Её толстые прутья служили опорой для изящных мостиков, по которым сновал персонал.
— А я согласен, — хохотнул Герман. — Ты точно больной придурок!
— Герман! Боже, девочки, это же Гордеев! — за нашими спинами раздалось радостное блеянье женских голосов, но я не стала оборачиваться, наоборот, незаметно отшатнулась, чтобы со стороны посмотреть на настоящего Гордеева в его привычной среде обитания.
И, надо признать, увиденное мне совсем не понравилось.
Группа знойных блондинок попыталась обступить Гордеева, но тот мужественно отстранился и шагнул ко мне. Правда, я всё же успела заметить, как чужие женские руки с жадностью царапнули по его шее…
А ведь эти соблазнительницы чужих мужиков мне очень даже знакомы! И глупо рассчитывать, что дамы не знали о предстоящей свадьбе. Нет, они специально подошли…
— Ива! Майер! — самая громкая из амазонок сделала вид, что не сразу меня заметила, и сейчас стояла, натянув самую фальшивую улыбку. — Сто лет тебя не видела! Мы уже свыклись, что потеряли нашу любимую оторву! Зарылась в своей фабрике, серьёзной такой стала, за ум взялась…
Таня Кошкина вышла из толпы и двинулась ко мне, вот только взгляд её то и дело стрелял в Германа, выдавая истинный мотив этих воспоминаний.
— Ива, а ты не боишься отпускать своего жениха в такие заведения? Ведь мы можем разболтать, на какой зажигалочке он решил жениться!
— Я? Нет, не боюсь, Кошкина… А ты не боишься, что зажигалочка может полыхнуть? Помнишь, что с твоей подругой приключилось? Кстати, как её сломанный нос? Слышала, она сделала три пластики? Ай-ай-ай… Как неаккуратно. А ты знай, что я форму не потеряла. Вы свободны, — процедила я, прежде чем отвернуться к залу. — Или что-то ещё? Мы с мужем пришли отдохнуть…
— Ты «негодуешь»? — вдруг рассмеялся Герман, ласково пробегаясь пальцами по спине, и опустил ладонь на талию, ставя точку в этом споре.
— Пока нет… Но и гиен на свою территорию пускать не намерена, — я оттолкнулась и двинула за Донцовым.
Илья распрощался с дамами и, бросив в меня виноватым взглядом, начал спускаться по кованой лестнице, ведущей прямо в центр танцпола. Здесь музыка ощущалась буквально физически, басы лупили по груди, заставляя сердце колотиться неисправным моторчиком.
— Ива! Майер! — закричали из толпы, и вот уже, расталкивая танцующих, к нам выскочил Кирилл Бельский. Он то ли не рассмотрел Гордеева, то ли сделал вид, что не замечает. Впрочем, сегодня эта практика весьма популярна.
Кирюха не просто подошёл, он схватил меня и начал кружить, вереща от радости! От резкости его движений моё платье поползло по заднице вверх, ремешки, удерживающие чулки, жалобно скрипнули.
— Привет, красотка! — завопил мой бывший однокурсник, забыв вернуть меня на место.
Я болтала ногами в воздухе, отчаянно сдерживала край платья.
Но выдержка Гордеева лопнула раньше, чем я сумела поприветствовать Кирилла.
— Бельский, а тебе мама не говорила, что чужое трогать нельзя?
Руки Германа надёжно стиснули мои бедра, останавливая скольжение ткани по заднице. Он вырвал меня из чужих объятий, рывком прижал к себе, а его ладони так стремительно пробежали по бокам, расправляя складочки платья, чтобы прикрыть все, что было недоступно посторонним.
— Гордеев? Чёрт подери… Это что, правда? — Кирюха побледнел, покачнулся и невольно сделал шаг назад. — Прости, чувак… Прости! Я правда думал, что это всё чушь и слухи!
— Да-да! Я сегодня уже выслушал... Как Ива Майер могла выбрать такого мавра? — процедил Герман.
— Кирюш, ты как? Сто лет тебя не видела! — я крутанулась к другу назло Гордееву, и даже успела обнять Бельского. — Всё так же холост, независим и безмерно красив?
— Майер, а ты всё так же слепа… Да? — Кирилл поцеловал меня в щеку, а после вскинул руки вверх… Не для меня, а для мавра за моей спиной. Правда, прежде чем отойти, он успел царапнуть взглядом по моим ногам. — Давай сбежим? Майер, у тебя ещё есть шанс!
— Становись в очередь, — рыкнул Гордеев и потащил меня через толпу за Донцовым, что уже взбирался на платформу под колесом обозрения.
— Ты «негодуешь»? — рассмеялась я, на ходу прощаясь с Бельским…
Боже, мне его было даже немного жаль. Кирюша за мной все шесть лет убивался, ходил по пятам, на свидания звал, на пары мои любимые пирожные приносил. Он всё-всё обо мне знал! Не завелась машина? Он быстрее Корнея реагировал. Лабораторная? Бельский уже рядом топчется и от соперников отмахивается…
— Это плохое слово, Ива. Ты выбрала совершенно неподходящее стоп-слово! Негодую — это слабо сказано! — Герман подхватил меня за бёдра, поднял, забрасывая на платформу. — Но если я скажу то, что думаю, то все они окажутся правы.
Я вскинула голову, рассматривая колесо обозрения, и чуть ли не завизжала от восторга. Вблизи оно выглядело ещё более волшебно! Металлические трубки сплетались в путаном узоре, по полупрозрачным мостикам носились полуголые официанты, а в уютных приватах расслаблялись компании. Чёрт… И я знала каждого!
— А на арене всё те же, — шепнула я Донцову, и тот рассмеялся.
— Ива, это тебе не столица, здесь каждое открытие новой локации – событие! У меня уже заканчивается фантазия, я не понимаю, как ещё удивить наших мажоров, чтобы они прекратили таскаться в столицу на выходные. Из кожи буквально вон лезу…
— Совсем из кожи не вылези, Донцов. И задумайся, что количество не значит качество, — присвистнул Герман, глядя на ползущую сомнительную конструкцию, и протиснулся между мной и Ильёй. — У тебя достаточно клубов, ты лучше над программой думай. Как ты выразился, эти мажоры таскаются в столицу в одни и те же клубы, но чем они их привлекают? Разнообразием!
— Да-да, — кивнула я и помахала Ирке Ложкиной, что почти вывалилась из кабинки от удивления.
Да что Ирка… Чем дольше мы стояли перед колесом, тем больше становились центром внимания этого привилегированного слоя общества. Часть из них была «воронами» второй линии, часть — приближенными, оттого и пялились на нас, как на диковинных зверят.
— Донцов, ты же опытный любовник, муж уже! — рассмеялся Герман, протягивая мне руку, когда с нами поравнялась свободная платформа. — Сценарии секса тоже иногда нужно менять. А ты к своим клиентам относишься, как к резиновым куклам: вот тут лежать, вот тут сидеть. Вот они и стонут фальшиво… А потом, Илюха, они ищут страстного и креативного любовника, и несут свои деньги ему… У тебя не фантазия закончилась, а желание удивлять. Ты хочешь, чтобы все приносили тебе деньги и не вякали, в то время как ты им предлагаешь однообразный секс.
Вот умеет он говорить чистую, неприкрытую пошлость, но с таким серьёзным лицом, словно стратегию на пятилетку объясняет!
