Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн
Страница 2 из 9
— А наркома кто просил?
— А наркома, Федя, война просила. Ты у ней ещё много чего спросишь, только она тебе не ответит.
* * *
Тарасюк пришёл ровно в семь. Я, честно говоря, надеялся, что он забудет: ночью мне казалось, что я наговорил лишнего и лучше бы посидеть тихо, оглядеться. Не забыл.
Он забрался на броню.
— Заводи. Показывай.
— Товарищ младший лейтенант, можно я сперва спрошу? Если я покажу, а вы поверите, что дальше?
Он посмотрел на меня сверху вниз. Утром он выглядел лучше, чем ночью: побрился кое-как, холодной водой, и порезался в двух местах.
— А дальше, Бортник, не твоя забота. Твоя забота рычаги. Заводи.
Сначала я запустил левый, потом правый. Заводились они всегда по-разному: левый брал с полтычка, а второй капризничал и требовал уговоров. Машина затряслась. Я дал ей прогреться и стал осторожно, по чуть-чуть прибавлять газ.
— Слушайте не ухом, а ногами.
— Чего слушать? — переспросил Тарасюк.
— Ногами, товарищ младший лейтенант. Встаньте на трансмиссию и слушайте ступнями.
Спорить он не стал, и это мне в нём понравилось. Другой начал бы объяснять, кто здесь командир, а Тарасюк молча слез, встал на кормовой лист и замер.
Я повёл обороты вниз. Ещё ниже. Вот сюда.
И оно пришло: тонкий, высокий, на самом пределе слуха вой, будто в железе зажали проволоку и она поёт. Держался он секунды три, и всё это время Тарасюк стоял не шевелясь, а потом отдёрнул ногу.
Я поддал, и вой пропал. Сбросил, и он вернулся. Снова поддал.
— Ещё раз, — хрипло потребовал Тарасюк.
Я повторил, потом ещё. Он спрыгнул в снег и долго молчал, глядя на корму двадцать третьей, будто видел её впервые.
— Это где? — выговорил он наконец.
— Вал между движками и коробкой. Они его вдвоём крутят и сами же выкручивают.
— И что будет?
— Кончится он. Не сегодня, но кончится.
Тарасюк потёр подбородок, наткнулся на порез и поморщился.
— А почему тогда на заводе этого не заметили?
Вопрос был хороший и правильный, только честно ответить на него я права не имел. Честный ответ звучал так: заметили, да поздно, машину гнали в серию бегом, потому что фронту она была нужна вчера, а разбираться станут весной, по итогам, когда полки встанут.
— Может, и заметили. Может, некогда было.
— Некогда, — повторил Тарасюк. — Ну да. Ну да.
Он глянул на часы, здоровые, на ремешке поверх рукава.
— Полчаса до движения. Глуши и заливай полный. И, Бортник…
— Слушаю, товарищ младший лейтенант.
— Пока помалкивай, — предупредил он. — Не потому, что не верю. В полку двадцать одна машина, и если в каждой сейчас заведут разговор, что она сама себя жрёт, воевать никто не поедет.
* * *
Тронулись в половине восьмого, когда только-только засерело. Шли медленно, километров по двенадцати в час: дорога была одна, а на ней, кроме нас, двигалось всё остальное.
Такого я не видел ни в кино, ни на картинках. Узкая, разбитая, она петляла через мелколесье между снежных брустверов в мой рост, нарезанных бульдозером или прокопанных вручную. Навстречу тянулись порожние сани, вереницей, с мохнатыми заиндевелыми лошадьми; возницы спали, и кони шли сами, путь они знали лучше. Позади ползли полуторки с ящиками под брезентом и лапником. Слева, прямо по целине, по грудь в снегу, гуськом, след в след, брела пехота, и так долго, что я перестал ждать, когда она кончится.
Над всем этим стоял ровный, низкий, непрекращающийся гул тысяч ног, копыт, колёс и моторов. Он поднимался будто из-под земли, и казалось, что тихой здешняя земля не бывает вовсе.
Федя высунулся наружу.
— Красиво идут.
— Кто идёт-то? — не понял я.
— Пехота. Гляди, как ровненько.
— Это они не от красоты, — отозвался Лукич. — Это они в один след, чтоб силы беречь. Первому тяжко, остальным ничего.
— А первого потом меняют? — поинтересовался Федя.
— Должны бы.
— А если не меняют?
— Тогда первый ложится, и вперёд выходит второй.
Федя втянулся обратно и уже снизу пробурчал:
— Невесёлый ты человек, Лукич.
— Я, Федя, весёлый. Я просто давно воюю.
* * *
К полудню я знал полк. Не по фамилиям, их я собирал потом неделями, а по машинам: механик всегда сперва запоминает железо.
Нас было двадцать одна: семнадцать СУ-76 и четыре тяжёлые СУ-122 с коротким стволом-обрубком. Шли двумя батареями и отдельной тяжёлой, и её пускали в середине, как в обозе берегут телегу с посудой. Головной шла двенадцатая, с командиром первой, старшим лейтенантом Марчуком, мужиком громким и рыжим: его было слышно через две машины даже на ходу.
Наша двадцать третья шла девятой. За ней, десятой, тащилась двадцать первая, и она мне сразу не понравилась.
Она дымила, и не так, как все, сизым облачком на разгоне, а ровно и всё время, густо и синё, то есть масло уходило туда, куда не надо. А ещё она шла рывками, то нагоняя нас, то притормаживая. Значит, механик там либо неопытный, либо не может удержать обороты.
— Федь, кто на двадцать первой за рычагами? — крикнул я в переговорку.
— Сёмка Дрозд, — откликнулся Федя. — А чего?
— Да так, смотрю.
— Он ничего парень. Гармонь у него, — Федя подумал. — Играет, правда, одну песню. Зато громко.
— Давно он на машине?
— Как и все, с декабря.
С декабря, то есть месяц. То есть нисколько.
Я смотрел в свою щель на дорогу и думал, что вся наша сила сейчас — двадцать одна новенькая машина, которую никто толком не знает, с экипажами, месяц как из учебки, и через четыре дня всё это поедет в бой. А чем кончится, знаю я один. Ну, может, не совсем один: Лукич, стрелявший под Сморгонью в пятнадцатом году, кажется, тоже примерно представлял.
* * *
В полдень встали на дневку в вырубке, и там я впервые увидел зампотеха.
Он шёл вдоль колонны, невысокий, в замасленной телогрейке поверх формы, без ремня, шапка набекрень, а за ним, как утята, тянулись двое бойцов с ящиком инструмента. У каждой машины он задерживался, что-то спрашивал и двигался дальше. Остановился и у нас.
— Двадцать третья. Чего просишь?
— Ничего, товарищ техник-лейтенант, — доложил Тарасюк. — Идём нормально.
— Нормально, это хорошо. Это, знаете, редкость.
На вид ему было лет тридцать: узкое усталое лицо и очень быстрые глаза. Они не бегали, а перескакивали с лица на гусеницу, оттуда на выхлоп и обратно.
— Масло берёте?
— Подливаем помаленьку.
— А сколько? — уточнил Гуревич.
Тарасюк замялся: он не знал, а врать не хотел.
— Литр восемьсот за вчерашний переход, — вставил я. — Левый берёт, правый почти нет.
Зампотех перевёл глаза на меня.
— Ты механик?
— Так точно.
— Фамилия?
— Красноармеец Бортник.
Он почему-то протянул мне руку.
— Гуревич.
Ладонь у него была как наждак.
— Литр восемьсот, — протянул он. — А остальные говорят «подливаем». Все двадцать, как один, — усмешка у него вышла невесёлая. — Знаешь, Бортник, я в полку четвёртую неделю и до сих пор не могу узнать, сколько мы жрём масла. Все стесняются.
— Чего тут стесняться-то?
— Что скажут: механик плохой, — он похлопал двадцать третью по броне, как лошадь. — А она жрёт не из-за механика. Она такая.
Я решился.
— Товарищ техник-лейтенант, а у вас в полку коробки летели?
Гуревич перестал улыбаться. Это случилось мгновенно: только что было одно лицо, и вот его уже нет, а есть другое, внимательное и плоское.
— Почему спрашиваешь?
— Думаю, полетят.
Гуревич не отводил от меня глаз.
— Тарасюк, это у тебя механик такой умный или такой дурак?
— Он у меня, товарищ техник-лейтенант, с восьми утра умный, — честно признал Тарасюк. — А до восьми был дурак.
Гуревич шагнул ближе и понизил голос.
— За переход от Череповца три коробки. Одну я собрал из двух, две бросил. И все три, Бортник, полетели на ровном месте. Не в грязи, не на подъёме. По укатанной, на малом газу, почти вхолостую.
— На малом газу. Вот именно.
— Что «вот именно»?
Я набрал воздуха, и тут по колонне заорали.
* * *
Двадцать первая встала в трёхстах метрах впереди, уже на дороге, когда полк вытягивался из вырубки. Пока мы подошли, её обступили человек двадцать. Дрозд, маленький, чумазый, в съехавшей на затылок шапке, стоял у раскрытого люка и виновато моргал.
— Да я ничего! Я как все! Я и не газовал вовсе!
— Отставить нытьё, — отрезал Марчук, на голову выше всех и рыжий, как подсолнух. — Заводи.
Дрозд полез внутрь. Движки взяли и затарахтели ровно, как положено.
— Трогай давай.
Дрозд отпустил фрикцион. Машина дёрнулась и не пошла, из-под неё донёсся мерзкий сухой звук, костяной: кряк. И всё.
— Ещё разок.
Крряк.
— Хватит, — бросил Гуревич. — Не ломай окончательно.
Он полез под машину прямо в снег, на спину, как был, в телогрейке, пролежал там минуты две и выбрался весь белый, в чёрных полосах.
— Главный вал пополам. И бортовую, похоже, задело.
Двадцать человек стояли вокруг мёртвой самоходки и молчали: каждый думал про свою.
— Четвёртая, — пробормотал Гуревич будто сам себе. — За семнадцать дней.
— Буксировать её, — распорядился Марчук.
— Нечем, товарищ старший лейтенант, — возразил Гуревич. — Тягач один, и он под тяжёлыми. А если этой цеплять, мы полк на сутки остановим.
— Так что, бросать?
Гуревич не ответил.
Я смотрел на Дрозда. Он стоял у своей машины, держась рукой за гусеницу, с таким видом, будто у него на глазах увели из хлева корову. Было ему лет двадцать, может, меньше. Из вещмешка, притороченного к борту, торчала гармонь.
— Товарищ техник-лейтенант, можно я гляну?
— Гляди, — фыркнул Гуревич. — Тебе-то что там глядеть.
Под машиной было темно и пахло горелым маслом. Я нащупал кожух, провёл ладонью вдоль и нашёл разрыв, и пальцы поняли всё раньше глаз. Излом был не рваный, а почти гладкий, с мелкими кольцами, как срез дерева, и только с краю торчал маленький неровный язычок: там металл наконец сдался и доломался разом. Усталостный, классический, такой рисуют на плакате в кабинете сопромата.
Я вылез.
— Ну? — Гуревич ждал.
— Он не сейчас лопнул. Он неделю лопался, а сегодня просто доломался.
Вокруг зашумели. Дрозд шагнул ко мне, лицо у него было красное.
— Слышь, ты! Ты чего несёшь? Самый умный, да? Я за ней ходил как за дитём!
— Я не про тебя, Сёма.
— А про кого
— Про неё.
Дрозд открыл рот, закрыл и вдруг, неожиданно для всех, всхлипнул, один раз, сухо, по-мальчишески, и сразу отвернулся.
— Дрозд, соберись, — Марчук говорил уже без злости.
— Есть собраться, — выдохнул Дрозд.
Гуревич взял меня за рукав и отвёл на три шага в сторону.
— Кольца видел?
— Видел.
— И что они значат?
— Что он трескался понемногу. Каждый раз чуть-чуть, тысячу раз по чуть-чуть.
— От чего?
Я посмотрел ему в глаза.
— От того, что его двое крутят, и каждый по-своему.
Гуревич моргнул, отпустил мой рукав, отошёл и снова вернулся.
— Бортник, вечером придёшь ко мне. С лейтенантом своим. И повторишь, медленно и с самого начала.
— Есть прийти вечером.
— И вот что, — он оглянулся на толпу. — Сейчас иди к машине и больше ни с кем на эту тему не говори. Ни с кем, понял?
— Понял, никому ни слова.
Он покивал, глядя мимо меня на дорогу, по которой шла и шла пехота.
— Четвёртая. А до передка ещё семьдесят километров.
* * *
Двадцать первую сволокли с дороги вручную двумя машинами, тросами, матом и ломами, поставили в кусты и накрыли лапником. Снаряды раскидали по другим экипажам, Дрозда с его людьми посадили на полуторку. Гармонь он забрал.
Когда колонна тронулась, я видел в щель, как двадцать первая остаётся позади, серая, тихая, с задранным стволом, под снегом, который уже начал её прибирать. Ничего с ней не случится, убеждал я себя. Придут ремонтники, поставят новый вал. Через месяц. Может быть.
— Кольк, — позвал сверху Федя. — А ты правда знаешь, отчего она лопнула?
— Правда знаю.
Он помолчал.
— А наша тоже лопнет?
Прежде чем ответить, я подумал и решил, что этому человеку врать нельзя никогда: он поверит.
— Наша нет. Я не дам.
— А как ты не дашь-то?
— Ездить буду по-другому.
Федя посопел, переваривая.
— Ну ты гляди. Я в тебя верю. Я в кого поверю, тот потом живёт долго. У нас в хлебне так было: в кого я поверю…
— Пряников, хватит, — окликнул сверху Тарасюк.
— …тот потом живёт долго, — упрямо продолжил Федя.
* * *
Вечером мы с Тарасюком пришли к Гуревичу.
Ему досталась не целая землянка ремонтников, а угол, отгороженный плащ-палаткой, и в нём помещались нары, ящик вместо стола и коптилка из снарядной гильзы. На ящике лежала раскрытая тетрадь, исписанная мелким, очень ровным почерком, а на ней железка: обломок вала с двадцать первой. Выпилил, значит, и притащил.
— Садитесь куда хотите, у меня богато.
Мы сели на нары. Тарасюк снял шапку и держал её на коленях, как в гостях.
— Начинай, — велел мне зампотех. — С самого начала и не торопись. Я перебивать буду, ты не обижайся, это не из вредности.
Минут двадцать я втолковывал всё так, как объяснял бы девятнадцатилетний тракторист из МТС: не книжными словами, а руками. Взял огрызок карандаша и нарисовал в его тетради два кружка и палку между ними. Показал, как один кружок толкает, а второй в это время притормаживает, как палка скручивается. Растолковал, что если толкать и отпускать в такт, то с каждым разом выходит сильнее, и это знает всякий, кто качался на качелях.
— На качелях, значит, — хмыкнул Гуревич.
— Ну да. Вы же не тянете всё время. Поддаёте в нужный момент, и качели сами разгоняются.
— И у нас поддаёт…
— Второй мотор. Сто раз в секунду.
Гуревич взял обломок и стал вертеть его у коптилки. В жёлтом дрожащем свете кольца на изломе были видны хорошо: они шли от края к середине, частые и ровные.
— Допустим. Тогда объясни мне, Бортник, почему они летят на малом газу. Ты же говоришь, сильнее нагрузка, сильнее ломает. А у нас наоборот: под нагрузкой тянет, на холостом рвёт.
Этому вопросу я обрадовался: на такие отвечать приятно.
— А потому, товарищ техник-лейтенант, что дело не в силе, а в такте. Можно гирю на палку повесить, и ничего ей не будет. А можно ту же палку легонько дёргать, и через час она переломится, если попадать в её собственный счёт. У железки этот счёт есть от рождения, как голос. Когда обороты такие, что моторы в него попадают, тогда и рвёт. Чуть выше или чуть ниже, и всё, не попадают, хоть год езди.
За плащ-палаткой ремонтник уронил ключи и выругался, и стало слышно, как потрескивает коптилка.
— Резонанс, — проговорил Гуревич.
Я похолодел: этого слова я вслух не называл, и слава богу.
— Не знаю, как оно называется, — буркнул я. — Я неучёный.
— Резонанс оно называется, — Гуревич задумчиво повертел обломок. — Мост в Петербурге так уронили, ещё при царе. Рота прошла в ногу, и мост в воду. Я про это в детстве читал, в книжке с картинками.
Он положил обломок на тетрадь, поверх моих кружков.
— Значит, наши машины идут в ногу.
— Выходит, что идут.
— И что нам с этим делать?
— Не давать им попадать в такт, — я показал на его карандаш. — Обороты держать выше того места, где воет. Не переключаться лишний раз, не катиться накатом на малом. На стоянке не греть подолгу на холостых. Услышал вой, сразу газу, а не наоборот.
— Мотор перегреется, — заметил Гуревич.
— Перегреется, — согласился я. — И масла будет жрать больше. Но моторов у нас два, и оба меняются за день, а вал меняется за неделю. И то если он есть.
Гуревич снял очки, оказывается, он читал в очках, я раньше не замечал, и потёр переносицу.
— Товарищ младший лейтенант, вы это слышали?
— Слышал, — кивнул он.
— И что скажете?
Тарасюк повертел шапку.
— Скажу, что он у меня с восьми утра умный. А я с восьми утра боюсь. Если он прав, мы едем воевать на машинах, которые сами развалятся. А если не прав, мы едем воевать на машинах, которые развалятся всё равно, только знать не будем почему.
Гуревич надел очки обратно.
— Логично. Военное училище, я вижу, даром хлеб не ело.
Он закрыл тетрадь и придавил её обломком.
— Слушайте оба. Наверх я с этим не пойду. Пока не пойду. Пойду, с меня спросят, откуда я это взял, и придётся признаться: механик рассказал, девятнадцати лет. И разговор кончится, не начавшись. Понимаете?
— Понимаем, товарищ техник-лейтенант, — ответил Тарасюк за двоих.
— Поэтому сделаем тихо, — Гуревич загнул палец. — Первое: завтра я проеду по батареям и каждому механику прикажу держать обороты выше, ниже не ронять. Без объяснений. Приказ по технической части, мало ли что там зампотех придумал.
— А поймут? — засомневался Тарасюк.