Перейти к содержанию

Прямой наводкой. Искра — книга №1 серии «Искра»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Искра · книга №1
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Он погиб в горящем танке — и очнулся за рычагами самоходки, зимой сорок третьего, в чужом теле девятнадцатилетнего мехвода. СУ-76. Броня в палец, бензин за спиной, два мотора, которые рвут друг друга на части. Машина, на которой по уставу положено идти впереди пехоты — и гореть. Он знает, почему она ломается. Знает, как её водить по болоту, где тонут все. Знает, что у самоходки нет башни, и потому воевать ей надо не бронёй, а местом. Осталось убедить в этом тех, кто выше званием. И того, кто уже обвёл его машину на своей карте и подписал одно слово: der Schmied.

Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн

Страница 3 из 9

— Половина поймёт неправильно, четверть забудет, четверть выполнит. Для проверки нам и четверти хватит, — он загнул второй палец. — Второе. Бортник, твоя машина едет как ты хочешь. Слова тебе никто не скажет, я улажу. Хочу посмотреть на неё через триста километров.

— Есть, товарищ техник-лейтенант.

— И третье, — он поднял голову, и глаза за стёклами были совсем невесёлые. — Если через триста километров у всех будет мясо в коробках, а у тебя нет, я начну тебя слушать всерьёз. А до тех пор ты молодой механик с бойким языком, и я тебя не знаю.

Мы вышли на мороз. Небо расчистилось, высыпали звёзды, и стало ещё холоднее.

Тарасюк натянул шапку.

— Ну, считай, повезло.

— В чём повезло-то?

— Что он тебя не выгнал, — Тарасюк пошёл к машине, увязая в снегу. — Я бы на его месте выгнал, Бортник. И ты бы выгнал. Нам всем, знаешь ли, спокойнее, когда виноват механик.

* * *

Штаб полка стоял в двух избах разорённой деревни, от которой не осталось даже таблички с названием: кто-то пустил её на растопку.

Подполковник Ситников сидел за столом в горнице в одной гимнастёрке. В избе было так холодно, что изо рта у него шёл пар, но шинель он не надевал: считал, что командир не должен мёрзнуть первым. Перед ним лежала не большая штабная карта, а рабочая километровка, вся в карандашных пометках.

— Четвёртая, — уточнил он, дослушав. — Так, Гуревич?

— Так точно, — подтвердил Гуревич. — Четвёртая.

— А машин двадцать.

— Двадцать одна была, двадцать стало.

Ситников поднял голову. Ему было под сорок; лицо широкое, обмороженное, левая бровь когда-то рассечена и срослась неровно, отчего казалось, будто он всё время чуть-чуть удивляется.

— Значит, так. Двенадцатого мы должны быть на исходных и работать. Не тринадцатого, а двенадцатого. Ты это понимаешь?

— Понимаю, товарищ подполковник.

— Тогда скажи мне, товарищ техник-лейтенант, одну простую вещь, — говорил он ровно, и от этого спокойствия Гуревичу стало неуютно. — У нас машины ломаются оттого, что механики криворукие, или оттого, что машина плохая?

Гуревич промолчал на секунду дольше, чем надо.

— Есть основания полагать, товарищ подполковник, что дело в конструкции.

— В конструкции, значит, — повторил Ситников.

Ситников встал и подошёл к окну, наполовину заложенному кирпичом.

— Ты знаешь, сколько таких машин в Красной армии?

— Никак нет.

— И я не знаю. Думаю, немало, раз нам целый полк дали. И вот представь: я пишу наверх бумагу. Товарищ командующий, машины, которые вы нам дали первыми в стране, негодные. Что мне ответят, как думаешь?

— Думаю, ничего хорошего.

— Ничего хорошего, — согласился Ситников. — Ответят: подполковник Ситников ищет причины, почему не может выполнить задачу. А причина должна быть одна: он её выполнит.

Он вернулся к столу.

— Поэтому сделаем так. Ты, Гуревич, будешь чинить, молча и быстро. А я буду делать вид, что всё в порядке. И двенадцатого мы вместе будем на исходных. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник.

— Свободен, иди.

Гуревич уже взялся за дверную скобу, когда его окликнули:

— Семён Маркович.

Зампотех обернулся. Ситников не поднимал головы от карты.

— Если у тебя есть человек, который понимает, отчего они ломаются, держи его при себе. И подальше от разговоров. Сейчас такое время, что понимающих любят не все.

В тёмных сенях Гуревич налетел на кого-то плечом.

— Извиняюсь, не видать ничего, — пробормотал Гуревич.

— Ничего, бывает, — отозвался незнакомый голос.

Человек посторонился. Он стоял у стены, куда свет из горницы не доставал, и видны были только сапоги, хорошие, не по-полковому чистые.

— Вы к товарищу подполковнику? — спросил Гуревич.

— Я так, — обронил человек. — Погреться зашёл.

Гуревич вышел на мороз и только шагов через двадцать сообразил, что греться в сенях негде: там холоднее, чем на улице. Он обернулся. В сенях уже никого не было.

Глава 3

Войну я увидел на третий день пути, под утро, и с той стороны, какую не показывают в кино.

Мы шли вторые сутки почти без остановок, и дорога постепенно менялась. Сначала по обочинам пошли воронки, старые, заметённые, похожие на оспины. Потом начались брошенные машины: полуторка с оторванным передком, завалившаяся набок в кювет и уже вросшая в снег; за ней трактор без гусениц; дальше что-то вовсе не опознаваемое, обгорелое до черноты, с торчащими рёбрами. Их никто не убирал, их объезжали, и казалось, что дорога идёт по чьим-то костям, давно, привычно и без всякого почтения.

А потом мы встали пропустить встречную колонну, санитарную.

Шли сани, потому что машин не хватало, а лошадь протащит по снегу там, где мотор не пройдёт. Штук двадцать, одни за другими, и в каждых лежали по трое-четверо, укрытые чем попало: шинелями, тряпьём, а раз я увидел кусок ковра. Лошади шли шагом. Возницы не подгоняли, везли бережно, объезжая колеи, и от этой осторожности становилось особенно не по себе.

Наши молчали. Федя перестал жевать. Лукич снял шапку, подержал в руках и надел обратно.

С третьих саней на меня смотрел человек. Он лежал головой к нам, забинтованный так, что оставались только глаза и рот. Глаза были молодые и совершенно спокойные. Он разглядывал нашу двадцать третью, пушку, побелённую броню, долго, потому что сани ползли медленно, и в его взгляде не было ни злобы, ни зависти, ни надежды, только что-то вроде вежливого интереса: вот, мол, новая какая техника, не видал такой.

Потом сани прошли, и он уехал.

— Восемнадцать саней, — проговорил Лукич.

— Считал, что ли? — переспросил Федя.

— Считал, по головам.

— А зачем считать-то?

— Затем, что если не считать, то это будет не восемнадцать саней, а просто страшно, — пояснил Лукич. — А я, Федя, страшного не люблю. Я люблю понятное.

* * *

Район сосредоточения нам отвели в лесу севернее Назии. Так выходило по карте, которую Тарасюк однажды позволил мне посмотреть через плечо, а на глаз это был просто лес: все леса тут были одинаковые.

Лес достался паршивый, болотный сосняк на кочках, деревья тонкие, редкие, сверху всё просвечивает. Укрыть в таком двадцать самоходок — дело на сутки, и мы их честно отработали: рубили лапник, таскали жерди, городили над машинами что-то вроде шалашей, потом рыли щели для людей ломами, по очереди, потому что лом был один на три экипажа.

Земля не поддавалась. Она была даже не мёрзлая, а какая-то каменная, и под тонким слоем дёрна начинался торф. К торфу я тогда отнёсся легкомысленно, о чём потом жалел.

Федя отдал мне лом и распрямился.

— Слышь, а чего оно тут всё бурое?

Я ковырнул. Вывернулся пласт плотной волокнистой массы, коричневой, слежавшейся, с корешками и даже с куском ветки, совсем целым, только чёрным.

— Торф это, — объяснил я.

— А это что такое?

— Болото, которое умерло и залежалось.

— Тьфу ты, — он вытер руки о телогрейку. — А зачем оно?

— Печку им топить.

— Так мы, выходит, в печке окопались?

— Выходит, так, — согласился я.

Он задумался, потом просветлел.

— Ну и ладно. Зато сухо будет.

Сухо там не было никогда, и через неделю Федя это узнал, но пока не знали мы оба.

* * *

Приказ зампотеха насчёт оборотов полк воспринял ровно так, как Гуревич и обещал.

На второй день он прошёл по батареям и собрал механиков у кухни, человек двадцать, чумазых, в одинаковых замасленных телогрейках.

— Слушать сюда. С сегодняшнего дня ходим на повышенных. Ниже тысячи двухсот обороты не ронять. Накатом на малом не катиться. На стоянке долго не греть, лучше заглушить и завести заново.

Механики переглянулись.

— Товарищ техник-лейтенант, так мы ж масло сожрём, — возразил кто-то сзади.

— Сожрёте, не без того.

— И перегрев будет, — не унимался тот же голос.

— Будет и перегрев.

— А зачем тогда?

Гуревич выдержал ровно такую паузу, чтобы стало понятно: объяснять он не собирается.

— Затем, что приказ. Вопросы по существу есть?

Вопросов по существу не нашлось. Но, как водится, через полчаса они появились у всех, и обсуждать их пошли не к Гуревичу, а друг к другу, так что к вечеру полк точно знал: зампотех чудит, в наркомате чего-то напутали, бензина теперь не хватит, а виноватыми сделают механиков.

Знал полк и другое: придумал всё это не Гуревич.

Как узнали, не понимаю до сих пор. Я никому не говорил, Тарасюк тоже, а Федя с Лукичом подробностей не знали. Но на третий день я пошёл за кашей и услышал в очереди у кухни:

— …а с двадцать третьей механик. Ему, вишь, во сне приснилось, отчего валы летят.

— Да ну?

— Вот те ну. Гуревич с ним всю ночь сидел, чертежи рисовал.

— И чего нарисовали?

— А чтоб мы теперь на третьей передаче ездили и бензин переводили.

— Складно выходит.

— То-то и оно, что складно. Мы тут все дураки, а он один умный, из-под Калуги.

Я взял кашу и отошёл, и в спину мне негромко, но так, чтоб я слышал, бросили:

— Академик.

Прозвище прилипло. Академиком я проходил дня четыре, и это были не самые весёлые дни в моей жизни: девятнадцатилетнему телу, в котором я сидел, очень хотелось пойти и объяснить кому-нибудь всё кулаками, а тридцатичетырёхлетней голове это казалось непроходимой глупостью. Голова победила, но с трудом.

* * *

Отменили всё это одно утро и одна кувалда.

Встал Марчук, командир первой батареи. Не на марше, а прямо у себя на стоянке, и вот это было обиднее всего: машина ночевала, утром пошли заводиться, а двенадцатая не тронулась. Двигатели работали, передачу включали, а она стояла.

К полудню вокруг двенадцатой собрался весь полк, то есть все, кому было не лень, а лень в такой мороз не было никому: стоять и смотреть теплее, чем сидеть.

Гуревич лазил под ней с самого утра. Вылез, сел прямо в снег и объявил:

— Тормозная лента примёрзла. Левая.

— Так отогрей, — потребовал Марчук.

— Чем? — огрызнулся Гуревич. — Паяльной лампой? Там бензопровод в двух вершках. Хочешь костёр, скажи, устрою.

— А снять её?

— Снять значит бортовую разбирать. Сутки. Это если гайки пойдут, а они не пойдут, они у нас с завода прикипевшие.

Марчук глядел на свою машину, как смотрят на любимую лошадь, сломавшую ногу.

Я стоял с краю, в третьем ряду, и, честно говоря, собирался молчать: академиком я уже набылся досыта. Но дело было простое.

— Товарищ техник-лейтенант, разрешите? — окликнул я.

Все обернулись.

— О, наука подошла, — фыркнул кто-то.

— Говори, Бортник, — велел Гуревич.

— Кувалду дайте, товарищ техник-лейтенант.

Стало тихо, а потом заржали. Не все, человек шесть, зато громко, с удовольствием: смеяться в мороз хорошо, греет.

— Кувалдой её! — обрадовался кто-то. — Точно! Ты, парень, ещё ломом добавь!

— Дайте кувалду, — повторил я.

Гуревич посмотрел на меня поверх очков.

— Дайте ему кувалду.

Принесли хорошую, пудовую, на длинной ручке. Я обошёл двенадцатую, лёг в снег и залез под борт. Там было тесно, воняло маслом, и снег сразу набился за воротник.

Лента примерзает не по всей длине, а там, где натекла и застыла вода, то есть внизу, в нижней части барабана. Отдирать её бесполезно, греть долго, а стронуть можно: лёд хрупкий и от резкого удара не тянется, а лопается. Бить надо не по ленте, а по кожуху снаружи, коротко и зло, чтобы пошла волна.

Я примерился и ударил.

Гул прокатился по всей машине, кто-то снаружи ойкнул. Я ударил ещё раз, в другое место, потом в третье.

— Заводи! — крикнул я. — И дёрни, сразу дёрни!

Наверху завели. Машина рыкнула, дёрнулась и с треском, с хрустом, с сухим щелчком пошла. Пошла, зараза.

Марчук подошёл, забрал у меня кувалду, посмотрел на неё, потом на меня.

— Звать как?

— Красноармеец Бортник.

— Бортник, значит, — повторил Марчук.

И вдруг гаркнул на весь лес, так что с сосны посыпалось:

— Механики! Учитесь, пока Кувалда живой!

Теперь заржали все, и по-доброму. Так оно и приклеилось: Кувалда.

* * *

Вечером к нам приполз Дрозд.

Его экипаж распихали по другим машинам, и Дрозду досталась семнадцатая, где он числился вторым механиком, то есть никем: за рычагами там сидел свой хозяин, а запасной таскал вёдра.

Он принёс гармонь и подсел к нашему костру, маленькому, в яме, прикрытому сверху, потому что открытый огонь в лесу был запрещён.

— Слышь, Кувалда, — Дрозд смотрел в огонь. — А правда, что ты знаешь, отчего они летят?

— Правда, Сёма.

— А моя-то, значит, не от меня?

— Не от тебя. От того, как её сделали.

Он покивал, и было видно, что это ему важнее всего остального на свете.

— А то я, знаешь, три ночи не сплю, — признался он. — Всё думаю, где недоглядел. Может, масла мало подлил. Может, дёрнул не так.

— Ты не дёргал.

— Я не дёргал, — с облегчением подтвердил он. — Я прям как с дитём.

Помолчав, он вдруг заиграл, тихо, вполголоса, прикрывая мех ладонью, чтоб не разносилось.

Песню он и вправду знал одну, «Синий платочек». Играл плохо, то есть верно, но без всякого таланта, ровно, как швейная машинка строчит. И всё-таки через минуту Федя стал подпевать, Лукич закрыл глаза, а я сидел, смотрел в огонь, и мне было, вот странно, хорошо. Хорошо в январе сорок третьего, в болотном лесу, в яме, в чужом теле, рядом с людьми, которых я знал четвёртый день.

Подумав об этом, я тут же испугался. Если мне здесь может быть хорошо, значит, я начинаю тут жить, а тогда однажды это станет единственным, что у меня есть, и терять его будет так, как я сейчас даже представить не могу.

— Слышь, Кувалда, а ты чего не поёшь? — толкнул меня Федя.

— Слуха нет, медведь на ухо наступил.

— А ты не пой, — хмыкнул Федя. — Ты рот открывай, как все.

* * *

На пятый день случилось то, чего я боялся с самого начала и к чему всё равно оказался не готов. Привезли почту.

Полк из-за неё встал на два часа: никакая сила не могла заставить людей заниматься чем-то другим, пока старшина разбирал мешок и выкликал фамилии. Стояли кучей, лезли вперёд, толкались, беззлобно ругались. Получившие письмо сразу отходили в сторону, поворачивались ко всем спиной и читали по три раза, шевеля губами.

— Пряников!

Федя получил два и расцвёл как самовар.

— Пахомов!

Лукич получил одно, сунул за пазуху и читать не стал.

— Бортник!

Я подошёл и взял треугольник из тетрадного листа в косую линейку, засаленный по сгибам. Адрес был выведен крупно, старательно, с нажимом: «Действующая армия, полевая почта… Бортнику Николаю Степановичу».

Я отошёл к машине, сел на гусеницу и развернул.

«Здравствуй, дорогой сыночек Коленька».

Дальше шли полторы страницы. Я прочёл их дважды и понял только общий смысл: дома всё как всегда, корову свели в колхоз, тётка Груня померла в ноябре, Валюшка твоя заходила и спрашивала, Мишка пишет редко, а ты пиши чаще, мы твои письма в сундуке держим.

Мишка, Валюшка, тётка Груня. Я не знал никого из них. Кто такой Мишка, брат, сосед, дружок? Кем ему приходится Валюшка? Даже имени матери я не знал: подпись стояла «твоя мама». Я сидел с чужим письмом в руках, и было такое чувство, будто залез в дом через окно.

— Чего пишут? — Федя плюхнулся рядом, счастливый, с двумя своими листками.

— Живы все, пишут.

— Ну и слава богу. У меня тоже живы. Мамка пишет, отцу бронь дали, он теперь в артели, санки делает. Санки, ты подумай! Война, а людям санки нужны, — он потряс листком. — А сеструха замуж собралась. За хромого. Мамка против, а я за: хромой, он дома будет.

— Разумно рассуждаешь.

— А то, — он без всякого стеснения заглянул мне через плечо. — О, а это кто у тебя? Валюшка?

— Соседка наша, — соврал я наугад.

— Ага, соседка, — Федя захохотал. — У меня тоже соседка была. Я на ней чуть не женился, пока не выяснилось, что у ней ещё три соседа.

Я убрал письмо в карман гимнастёрки.

А вечером пришлось отвечать: старшина объявил, что завтра оказия, кто хочет, пишите. Я взял листок, огрызок карандаша, устроился у коптилки и просидел час.

Это, оказывается, было невозможно. Я мог врать лейтенанту, мог плести зампотеху про молотилку в МТС. А написать «здравствуй, мама» женщине, которая держит письма сына в сундуке, я не мог физически: рука не шла.

— Не пишется? — спросил Лукич, не поднимая головы от рукавицы, которую чинил.

— Не пишется, Лукич.

— А ты попроще, — проворчал он. — Они, милый, не слов ждут. Они ждут, что почерк твой.

Вот это меня и добило. Какой у Бортника почерк, я не знал. А мать его знала.

— Лукич, а если я контуженный и рука не та?

Старик поднял голову, посмотрел на меня долгим, нехорошим, всё понимающим взглядом и ни о чём не спросил.

— Тогда диктуй Федьке. Он пишет как курица, но мать всё равно разберёт, потому что там будет написано «жив».

Федя писал, высунув язык.

«Здравствуйте дорогая мама. Пишет вам за Николая товарищ его Фёдор Пряников, потому как Николай Степанович руку повредил слегка, не опасно, скоро заживёт. Кланяется он вам низко и говорит что жив-здоров кормят хорошо».

— Про кормят не надо, — попросил я.

— Почему это?

— Она поймёт, что вру.

Федя зачеркнул и вывел: «Кормят по-разному, но не голодаем». Потом посыпал печной золой вместо песка, подул и свернул треугольником.

— Держи, — он вдруг посерьёзнел. — Слышь, Кувалда. А ты правда руку повредил?

— Правда, Федя.

— Когда успел-то?

— Давно, — буркнул я. — Ещё до тебя.

* * *

Командира полка я увидел на шестой день, издали.

Ситников приехал в батарею верхом, на низкорослой мохнатой лошадке, слез и пошёл вдоль замаскированных машин, заглядывая под каждый шалаш. За ним тянулись Марчук и ещё двое.

Он молча смотрел, трогал, отгибал лапник, проверял, не блестит ли где железо. У третьей машины он что-то коротко бросил, и оттуда сразу побежали затирать следы гусениц. У нашей он задержался дольше.

— Кто маскировал? — поинтересовался Ситников.

— Экипаж, товарищ подполковник, — доложил Тарасюк.

— А ствол?

Все посмотрели на ствол. Лапником его закрыли отлично, но дульный срез высовывался на ладонь, и металл на нём был чистый.

— С земли не видно, — заметил Ситников. — А сверху вот он. Солнце выйдет, блеснёт. И придёт к вам гость, и не один.