Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн
Страница 8 из 9
— Ты, — он огляделся. — Тут, кроме тебя, никто не знает, почему они сели. Значит, и доставать никто не умеет.
Двадцать шестая стояла с задранным носом, зарывшись кормой, и вокруг на полсотни метров всё было изрыто и перемешано: двенадцатого экипаж честно пытался выбраться и в итоге выкопал себе котлован.
— Тросом назад дёргать нельзя, — предупредил я.
— Почему? — спросил кто-то. — Задом села, задом и тянуть.
— Потому что задом она села в свою же яму. Дёрнем назад, войдёт глубже и ляжет на корму. Тогда всё, только краном.
— А куда тянуть-то? — поинтересовался механик двадцать шестой.
— Вперёд. Наискось, вон туда, к кустам.
— Она ж туда не пойдёт, у неё нос задран! — крикнул кто-то из экипажа.
— Пойдёт, если мы ей под гусеницы дорогу сделаем.
Дорогу делали четыре часа. Рубили лапник, таскали жерди, разбирали немецкий блиндаж; отдельная команда провозилась с ним почти весь день, потому что строили его добротно, в три наката, и лес на него пошёл не гнилой. Всё это совали под гусеницы.
Тут есть хитрость, которой я раньше не знал и понял в ту ночь на собственном горбу. Класть надо не просто под трак, а вперёд, по ходу, внахлёст, чтобы гусеница зацепила настил и сама потащила под себя. Тогда машина сама мостит себе путь и поднимается всё выше. А положишь кое-как, она первым же оборотом выплюнет жердь назад с такой силой, что зашибёт любого, кто окажется сзади.
Одного бойца и правда чуть не зашибло: жердь просвистела мимо и воткнулась в снег метрах в двадцати. После этого сзади стоять перестали.
— По одной подаём! — орал я. — Не кучей! Кто кинул, сразу в сторону!
— Кувалда, долго ещё?
— Долго. До ночи, не меньше.
— А может, ну её?
— Может, и ну, — согласился я. — Тогда ступай к Ситникову и доложи, что ты её бросил. У него их девять осталось.
Больше никто ничего не предлагал.
Тянули двумя машинами, двадцать третьей и двенадцатой, тросами враскос, чтобы не сорвало и тяга шла ровно. Её механик в первый раз рванул с места, и трос лопнул. Лопнувший трос, я вам скажу, отдельное удовольствие: он взвизгивает и хлещет, причём далеко.
— Стой! — заорал я. — Стой, мать твою! Не рви! Выбирай слабину и тяни ровно!
— Я и тянул ровно! — огрызнулся механик двенадцатой.
— Ты дёрнул, а не тянул!
— Кувалда, ты чего кричишь?
Я перевёл дух.
— Извини. Кричу, потому что трос сейчас чуть Федьке башку не снёс.
Федя сидел в снегу метрах в пяти и очень задумчиво смотрел на свою шапку, лежавшую отдельно.
Дальше тянули как положено. Двадцать шестая вылезла в четвёртом часу ночи, с рёвом, с хрустом, выдирая из-под себя брёвна и мёрзлую кашу, вся чёрная, страшная и живая. Её экипаж орал так, будто мы Берлин взяли.
Из семи засевших машин шесть мы вытащили за три дня. Седьмую, восемнадцатую, тоже достали, но за неделю в воде она набрала в трансмиссию столько торфа, что проще было пустить её на запчасти. Разбирали аккуратно, до последней гайки, и этими гайками потом два месяца жил весь полк.
* * *
На вторую ночь ко мне подсел Марчук. Я сидел у костра и пытался отогреть руки, а вернее, хоть почувствовать их: к полуночи я перестал понимать, держу кружку или нет.
Он устроился напротив и сначала молчал.
— Бортник, живой?
— Живой, товарищ старший лейтенант.
— Да брось ты чины. Слушай, я тебе сказать хотел.
Он снял рукавицу и стал разглядывать ладонь, будто там было что-то написано.
— Я вчера за тобой шёл. Ты петляешь, а я думаю: чего он крутит, дурак? Напрямки же короче. А потом гляжу, слева Сорокин прямо пошёл. И всё, нету Сорокина.
Он помолчал.
— Я, понимаешь, старше тебя на двенадцать лет. В армии с тридцать шестого, за спиной финская. И я вчера ехал за пацаном и смотрел, куда он свернёт.
— Товарищ старший лейтенант…
— Не перебивай, — он надел рукавицу. — Мне это, если честно, полдня поперёк горла стояло. А потом я подумал: а если б я за тобой не поехал? И знаешь, что понял?
— Что же?
— Что мою двенадцатую сейчас тащили бы из болота, — хмыкнул Марчук. — И стоял бы я тут и объяснял, что я, между прочим, с тридцать шестого года в армии.
Он поднялся.
— В общем, так. Что скажешь по железу, я сделаю. Без разговоров. А что по бою, там уж извини, командую я.
— Так и правильно, товарищ старший лейтенант.
— Так-то оно так, — проворчал Марчук. — Но ты всё равно говори, я послушаю.
* * *
Вечером меня нашёл Гуревич. Он стоял у вытащенной восемнадцатой, которую как раз отмывали снегом, и вид у него был почти счастливый, насколько это слово вообще подходило человеку, двое суток не спавшему.
— Бортник, гляди сюда, — позвал он.
Он показал на вскрытый кормовой лист. В железном нутре бурело что-то мокрое, перемешанное с маслом.
— Торф. В трансмиссии. Знаешь, откуда?
— Через вентиляцию?
— Через всё. Через люки, через щели, через жалюзи. Мы полдня ездили по жиже, и она к нам просто налезла. И вот у меня вопрос, механик. Мы с тобой можем эти щели чем-нибудь заткнуть?
Я присел и посмотрел. Потом ещё раз, уже по-другому.
— Можем. И не только щели. Товарищ техник-лейтенант, а ведь гусеницу можно сделать шире.
Гуревич моргнул.
— Как это шире? Гусеница какая есть, такая и есть.
— А мы приварим, — объяснил я. — На каждый трак с обеих сторон по железке, сантиметров по восемь. Станет шире, значит, давить на землю будет меньше. И не так тонуть.
— Уширители, значит, — медленно протянул Гуревич.
— Не знаю, как это называется, — признался я.
— Уширители, — повторил он и вдруг засмеялся, тихо и как-то нехорошо. — Бортник, тебе кто-нибудь говорил, что ты страшный человек?
— Пока никто, товарищ техник-лейтенант.
— Значит, я первый. А железо откуда возьмём?
Я оглянулся на просеку, где в снегу ржавели брошенные немецкие ящики, разбитые повозки, куски обшивки, искорёженные щиты.
— Да вон оно лежит. Кругом.
Глава 8
Железо собирали двое суток по всему участку.
Годилось не всякое. Нужна была полоса толщиной миллиметров шесть-восемь. Тоньше согнётся о первый же пень, толще на себе не увезёшь. Такого добра на перепаханном поле хватало: обшивка разбитых повозок, немецкие щиты от станковых пулемётов, листы от каких-то ящиков, кровельное железо с крыши того самого домика путевого обходчика, за которым стоял штурмовик Керна. Резали автогеном, когда он был, а чаще зубилом.
На второй день Федя отбил себе молотком палец и, отсасывая кровь, засомневался:
— Кувалда, а ты уверен, что оно того стоит?
— Уверен, Федя, — отрезал я.
— А то мы тут, вишь, как жестянщики, — проворчал он. Люди воюют, а мы тазики клепаем.
— Вот скажи мне как пекарь. Печка у тебя в хлебне хорошая была?
— Ну, хорошая. Мамка не жаловалась.
— А если б у неё дверца не закрывалась?
Он подумал.
— Дак хлеб бы не пропёкся.
— Вот. А если б тебе велели: не занимайся ерундой, дверцу потом починишь, у нас война и людям хлеб нужен?
Федя ещё раз пососал палец.
— Всё равно б починил. Хлеб с непропечённым нутром, Кувалда, это не хлеб, а обман народа.
— Вот мы и чиним дверцу, — объяснил я.
Он посмотрел на гору ржавых обрезков.
— Дверца у нас какая-то обширная, — ответил Федя и вновь взялся за работу.
* * *
Крепили болтами. Решение было вынужденное, и я знал, что плохое, но сварки у нас не было. Вернее, у армейских ремонтников она имелась, только стояли они в двадцати километрах, и очередь к ним была на неделю вперёд.
В каждом траке имелись отверстия, пусть и под другое. Мы сверлили в полосах ответные, ставили болт, гайку, вторую в контр и брались за следующий. Восемьдесят восемь траков на гусеницу, на обе вдвое больше, и всё это умножьте на два болта.
Одну машину делали за световой день, вчетвером, на морозе, голыми руками, потому что в рукавицах гайку не поймаешь. Пальцы прилипали к железу по-настоящему: отрываешь с кожей, потом суёшь в рот и стоишь минуту, пока отпустит.
Гуревич выбил у старшины керосин, не для машин, а для рук: мы мыли в нём пальцы перед работой, чтоб не так липло. Толку было мало, зато к вечеру от нас разило так, что Федя пообещал: теперь нас и немец за версту учует.
На третий день вокруг двадцать третьей начали собираться. Сначала пришли двое из второй батареи, постояли, посмотрели, поспрашивали. Потом Марчук привёл свой экипаж целиком. А следом заявился старшина и пригрозил, что если мы разберём ещё хоть одну повозку, он всех переведёт в обоз.
— Товарищ старшина, повозка-то разбита, — Гуревич даже не отложил ключ.
— Разбита, — согласился старшина. — А железо на ней целое.
— Мы и берём целое, — заметил Гуревич.
— Так оно ж мне нужно!
— А зачем оно вам?
Старшина открыл рот, закрыл и ушёл: ответа у него не было, а чувство, что его обокрали, осталось.
* * *
Занятие с механиками я проводил семнадцатого, и было это, пожалуй, страшнее разбора у Ситникова.
Собрали девятнадцать человек, всех, кто остался: четырнадцать своих и пятеро из пополнения, пришедшего накануне с четырьмя новыми машинами. Они стояли полукругом, курили и смотрели на меня. Что у них на уме, я знал, и на их месте прикидывал бы то же самое: стоит перед нами пацан, младше половины из нас, такой же водила, и сейчас будет учить нас ездить.
— Товарищи механики, — начал я и тут же понял, что зря.
— Ого, — донеслось из задних рядов. — По-уставному.
— Кувалда, ты на трибуну залезь.
— Ему табуретку надо, не достанет.
Я постоял, переждал.
— Хорошо, тогда давайте так. Кто из вас двенадцатого сел?
Смех кончился. Руки подняли почти все, двенадцать человек из девятнадцати.
— Дрозд сидит? — выкрикнули сзади.
— Дрозд не сидит, — ответил я не сразу. — Дрозд сгорел.
Стало тихо.
— Я не учить вас пришёл. Вожу я хуже вас, тут человек пять найдётся, кто меня в поле объедет. Я расскажу только про грунт: что у нас под гусеницами и почему оно нас не держит. Кто не хочет, может уйти, мне никто не приказывал вас пересчитывать.
Никто не ушёл, и говорил я час.
Начал с торфа: что это не земля, а перепревшее болото, и сухим он бывает только сверху. Что после артподготовки верхний слой разбит, перемешан с водой и держать не будет ничего. Что опаснее всего не воронка, а её край, где жижа прикрыта снегом. Что синеватый ровный снег лежит на льду поверх воды, а под ним пустота. И что любой, самый чахлый куст стоит на корнях, а корни переплетены и держат.
Потом про то, как ехать. Газ не сбрасывать никогда: почувствовал, что пошёл вниз, прибавь, потому что убавишь и сядешь. Не тормозить одной гусеницей, поворачивать заранее, плавно, большим радиусом. Не пытаться развернуться на месте: в жиже это самоубийство, просто выкопаешь себе яму под днищем. И главное, не буксовать. Пошла пробуксовка, сразу стоп. Один оборот вхолостую в такой каше роет тебе могилу глубиной в ладонь, три таких, и ты сел.
— А если уже сел? — спросили из полукруга.
— Слезай и подкладывай.
— Чего подкладывать-то? — уточнили из полукруга.
— Что угодно. Жерди, хворост, лапник, доски, шинель. Всё, что не тонет, — я обвёл их взглядом. — И запомните: под ту гусеницу, которая буксует, а не под обе. И не под середину, а туда, куда она пойдёт.
Механик с новой машины, длинный, нескладный, поднял руку, как в школе.
— А почему не под середину?
— Потому что машина весит одиннадцать тонн, — пояснил я. — Сунешь под середину, она это проглотит. А под точку входа заедет.
Он покивал и спросил без всякого подвоха, из чистого любопытства:
— А ты откуда знаешь?
— Я трактор в болоте топил, — признался я. — Три раза. Первые два доставали с бригадой, а на третий все были в поле, и я сутки выкапывал его сам.
Это была чистая правда, только случилось это не тут и не с трактором, а на полигоне под Чебаркулём, и не сутки, а четырнадцать часов, и был я там не один. Но суть от этого не менялась ни на грош.
* * *
Восемнадцатого нас подняли в четыре утра. Задача была скромная: поддержать батальон, который должен был выбить немцев из двух домов на окраине рабочего посёлка, тех самых квадратиков со схемы. Пошли шестью машинами, три с уширителями, три без: на все не успели.
Все шесть прошли по торфянику нормально, потому что шли по правилам, а я весь путь вёл головной и втыкал вешки. Их мы наделали накануне из тех же немецких досок, и потом я ставил такие ещё полтора года, везде, где мы воевали.
Домов там, по правде, не было. На схеме стояли два аккуратных квадратика с подписью «жил. стр.», а на местности два кирпичных остова без крыш торчали из снега, и вокруг метров на двести всё было расчищено и пристреляно.
Пехотный капитан, весь сизый от недосыпа, с дёргающейся правой щекой, тыкал рукой из-за укрытия.
— Первый по фасаду, второй за ним. Оба под завязку. В первом подвал, а там у них пулемёты, амбразуры в цоколе, на уровне снега. Мы третий день суёмся.
— Потери какие? — спросил Марчук.
Капитан посмотрел на него и не ответил.
— Ясно, — Марчук не стал настаивать. — Что от нас надо?
— Цоколь, — бросил капитан. — Цоколь мне разбейте, остальное я сам.
Работали мы час с небольшим, и за этот час я уяснил про городской бой примерно всё, что можно, ни разу не выйдя из машины. Например, что дом не цель, а двадцать целей, и все разные. Окно первого этажа одно, пролом в стене другое, подвальная щель у самой земли третье, и она самая паскудная: её почти не видно, а бьёт она тебе в ходовую. И что стрелять по дому осколочным почти бесполезно: снаряд рвётся о наружную стену, дом стоит, пулемёт работает.
— Бронебойным надо, — подал голос Лукич.
— Он же насквозь пройдёт, — возразил Тарасюк.
— Пускай, — не уступил Лукич. — Пока насквозь идёт, он им там внутри такого кирпича накидает, что никакой осколочный не нужен.
Так и вышло. Первый бронебойный Лукич положил в цоколь на полметра левее амбразуры, нарочно не в дыру, а в кладку. Оттуда вылетело облако красной пыли, и пулемёт заткнулся секунд на сорок. Потом застучал снова.
— Живучий, — без всякой злости, как про зверя, хмыкнул Лукич. — Ещё.
Второй он положил в то же место, и пулемёт замолчал надолго.
— Вперёд, метров двадцать и стой, — велел Тарасюк.
Я подкатил, и тут нас достали. Ударило справа спереди так, что двадцать третья присела на нос. В рубке что-то оглушительно лязгнуло, Федю бросило на меня, у Лукича слетела шапка.
— Все целы — заорал Тарасюк.
— Вроде целы! — откликнулся Федя.
На лобовом листе справа от моей щели теперь блестела вмятина в кулак, сорванная до чистого металла, с задранными краями. Не пробило.
— Ружьё, — Лукич поднял шапку. — Тяжёлое. Из подвала второго дома бьёт.
— Где он там?
— А вон, где куча кирпича. Под ней и лежит.
Я смотрел туда и не видел ровным счётом ничего: битый кирпич, присыпанный снегом, какие-то доски. Лукич видел.
— Стой, — потребовал он. — Я его достану.
Он приготовил три снаряда. После первого из кучи полетели кирпичи. После второго оттуда кто-то выскочил и побежал, и его срезали пехотинцы из трёх стволов сразу. Третий снаряд Лукич тратить не стал.
— Бывает и так. Испугался и побежал. Лежал бы, я б его не выковырял.
Пехота пошла в третьем часу. Поднялись и побежали не цепью, а кучками, по три-четыре, перебежками от воронки к воронке; по ним стреляли, кто-то падал, остальные не останавливались. Двое добрались до пролома, швырнули туда гранаты и влезли следом.
Через десять минут над проломом кто-то замахал.
— Взяли, — выдохнул Тарасюк. — Твою ж качель. Взяли!
* * *
А потом у девятой оторвало уширитель. Болты срезало, все восемь на четырёх траках подряд, полоса загнулась, влезла в ведущее колесо и намертво заклинила гусеницу. Машина встала посреди поля, под огнём.
— Твою ж качель, — Тарасюк не отрывался от щели. — Кувалда, это твоё.
— Знаю, что моё, товарищ младший лейтенант.
Девятую вытаскивали полтора часа: зацепили тросом за нашу и выволокли задним ходом за бугор, а немцы всё это время по нам работали. Один миномётный разрыв лёг так близко, что двадцать третьей посекло осколками левое крыло и порвало брезент на укладке. Никого не убило, и это было чистое везение.
Вечером я сидел у гусеницы и разглядывал сорванные болты. Их отдал мне механик девятой, не прибавив ни слова, и это было хуже всякой ругани.
Подошёл Гуревич.
— Ну что, разглядел?
— Срезало. Восемь болтов, все по резьбе.
— Отчего так?
— Потому что болт работает на растяжение, а нагрузка на него идёт поперёк. Его не тянет, его пилит, — я вертел в пальцах обрезок. — Ему это не нравится.
— И что делать?
— Варить, — ответил я без раздумий. — Приваривать полосу к траку по всей длине. Тогда это будет один кусок железа, а не два, скреплённых через силу.
— Сварки-то нет, — напомнил Гуревич.
— Значит, надо её найти.
Он присел рядом на корточки и долго молчал.
— В Назии стоит армейский ремонтный поезд. Сварка там есть, и хорошая, и людей держат толковых. Только нас туда не пустят.
— Это почему же?
— Потому что мы полк, а туда возят то, что фронтового ремонта, — он поднял на меня глаза. — Но через неделю нас всё равно выведут переформировываться. Девять машин на ходу, воевать нечем. И вот тогда…
— Тогда попросимся? — подхватил я.
— Тогда я пойду к Ситникову и доложу, что у меня двенадцать машин требуют заводского ремонта трансмиссии. И это, между прочим, будет чистая правда.
* * *
Трансмиссию вскрывали в ночь на двадцатое, самую холодную за всю зиму. Термометра не было, но старшина божился, что тридцать два. Металл на таком морозе становится злым: обжигает, как раскалённый, звенит по-другому, а всё маслянистое на нём превращается в густую вязкую пакость.
Работали под брезентовым тентом, натянутым над кормой, при двух коптилках и одном фонаре, батарейку к которому Гуревич выменял на два немецких штыка. Шесть часов ушло на то, чтобы снять кормовой лист, добраться до соединения, разъединить его и вытащить главный вал.
Он оказался целым. Двадцать третья его не порвала ни за переход, ни за неделю боёв. Рядом мы положили второй, который Гуревич выпилил с погибшей двадцать первой, и третий, с восемнадцатой, вытащенной из грязи и признанной негодной. Три вала в ряд на брезенте, при свете фонаря.
Гуревич взял лупу, настоящую, в медной оправе (откуда она у него, я так и не узнал), и повёл ею по шейке первого вала у самого фланца.
— Видишь, вот здесь?
Я видел. По окружности шла тонкая, почти незаметная риска. На двадцать первой она уже стала трещиной, на восемнадцатой глубокой бороздкой. На нашем пока была только риска.
— Вот оно, начало, — Гуревич выпрямился.
— Оно самое, — согласился я.
Он снял очки и потёр глаза.
— Значит, всё правда. Она их ест. Всех. Просто одних быстрее, других медленнее.
— Нашу медленнее, потому что мы обороты держим.
— Ладно, вы держите. А если не держать, сколько?
— Не знаю. Думаю, часов двести. Может, сто пятьдесят.
— Сто пятьдесят моточасов, — Гуревич что-то прикинул в уме. — Это, Бортник, три недели боёв.
Он аккуратно, двумя руками, поднял наш вал и положил обратно.
— Ставим назад. А теперь скажи мне вот что. Мы можем сделать так, чтоб она их не ела?
Я сел на ящик. Думал я об этом всю неделю, и ответов у меня было два, оба плохие.
— По-хорошему, переделать. Чтоб моторы стояли не рядом, а один за другим, в затылок. Тогда они не спорят, а толкают в одну сторону по очереди. Но это не мы сделаем, это завод.
— Это ясно, что завод. А неправильно?
— А неправильно — это поставить между ними что-нибудь мягкое.
— Как это мягкое? — не понял Гуревич.
— Упругое, — я взял щепку и стал чертить на снегу. — Вот вал. Вот фланец. Если они соединены накрепко, железо в железо, то всё, что дёрнул один мотор, второй получает целиком. А если между ними что-то, что может чуть-чуть пружинить, оно этот дёрг съест.
— А если резину?