Перейти к содержанию

Прямой наводкой. Искра — книга №1 серии «Искра»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Искра · книга №1
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Он погиб в горящем танке — и очнулся за рычагами самоходки, зимой сорок третьего, в чужом теле девятнадцатилетнего мехвода. СУ-76. Броня в палец, бензин за спиной, два мотора, которые рвут друг друга на части. Машина, на которой по уставу положено идти впереди пехоты — и гореть. Он знает, почему она ломается. Знает, как её водить по болоту, где тонут все. Знает, что у самоходки нет башни, и потому воевать ей надо не бронёй, а местом. Осталось убедить в этом тех, кто выше званием. И того, кто уже обвёл его машину на своей карте и подписал одно слово: der Schmied.

Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн

Страница 7 из 9

- Сомов, - выговорил он. - Сомов Пётр. Двадцатая машина, вторая батарея.

- Кто ещё вышел, Сомов?

Он долго молчал.

- Никто. Кулик за скобу зацепился, а я его тянул и не вытянул. Он в шинели был, понимаете? - он посмотрел на Тарасюка снизу вверх с таким недоумением, будто до сих пор не мог разобраться в арифметике. - Он в шинели был, а я в телогрейке. Вот и всё.

- Ты лежи, не разговаривай, - велел Федя. - Мы быстро.

- А почему я один вышел? - прошептал Сомов.

Ему никто не ответил.

Федя сел рядом на корточки и всю дорогу держал ладонь над его руками, не касаясь, просто прикрывал, чтоб не тряхнуло и не задело обо что-нибудь.

- Ты вот чего. Ты руки потом отрастишь. У нас в Муроме мужик был, ему в печи обе спалило, а к весне он уже тесто месил. Правда, плохо месил. Но месил же!

- Плохо месил? - переспросил Сомов.

- Так он и до того плохо месил. Он так-то шорник был, а в хлебню от жадности пошёл.

И Сомов засмеялся.

Это я запомнил на всю оставшуюся жизнь: в трясущейся рубке самоходки, на чужой телогрейке, человек с сожжёнными руками смеётся над дурацкой историей про муромского шорника.

Он выжил, между прочим. Левую кисть ему потом отняли, правую спасли. Я встретил его через два года совсем в другом месте, но это отдельная история.

* * *

Обратно мы шли другим путём: возвращаться той же дорогой нельзя. И по пути вывозили людей.

Получилось это само. Мы выползли из оврага на нашей стороне, оказались среди залёгшей пехоты, и кто-то сразу, не спрашивая, полез к нам на корму.

- Куда - заорал Тарасюк.

- Раненых, товарищ командир! Раненых бы!

И их стали класть. Мы взяли шестерых: троих на корму, двоих на надгусеничные полки, одного втащили в рубку и положили прямо на гильзы, больше было некуда. Совсем молодой, с перебитой выше колена ногой, он не кричал, а тихо, ровно, без выражения матерился, так долго, что я перестал разбирать слова.

Федя сидел рядом и держал его за плечо.

- Ты не серчай, браток. Ты потерпи. Мы тихонько поедем, я скажу ему, он тихонько.

- Кувалда, слышишь? - окликнул Тарасюк.

- Слышу, товарищ младший лейтенант.

Я вёл, как по яйцам.

И на этом обратном пути я в первый раз в своей второй жизни почувствовал, что от меня что-то зависит. Не от знания про резонанс и не от того, что я знал дату наступления. Просто там, сзади, на броне, лежат шесть человек, и если я сейчас неправильно возьму этот бугор, кто-то из них умрёт от тряски.

Бугор я взял правильно. Мы вывезли всех шестерых.

* * *

Стемнело в четыре.

К этому времени наступление на нашем участке окончательно легло, и пришёл приказ закрепляться на достигнутом. Достигнутого было семьсот метров, примерно столько, сколько мы прошли за первые двадцать минут.

Полк собирался в темноте, в кустарнике на старых исходных. Из семнадцати СУ-76 своим ходом пришли шесть. Четыре сгорели. Три стояли подбитыми, и до них ещё надо было добраться. Четыре сидели в торфянике и ждали тягачей. Из четырёх тяжёлых СУ-122 вернулись три, четвёртая застряла, и её выдирали оттуда всю ночь.

Убитых по полку набралось двадцать один человек. Это число я узнал от Гуревича: он стоял с фонариком и вписывал что-то в свою тетрадь, и лицо у него было такое, что подойти ближе я не рискнул. Двадцать один - это пять экипажей.

Марчук пришёл. Двенадцатая стояла чуть в стороне, вся в свежих выбоинах, с разбитым левым крылом. Он сидел на её броне, свесив ноги, курил, и я видел, что руки у него трясутся.

Дрозд не пришёл. Семнадцатая, где он был вторым механиком, сгорела на открытом.

* * *

Ситников приехал в одиннадцатом часу. Слез с лошади, прошёл вдоль машин, посмотрел. Потом собрал командиров, тех, кто остался, у кухни под навесом и начал разбор.

Вёл он его без крика, хотя лучше бы кричал.

- Марчук. Почему первая батарея не вышла на рубеж?

- Потому что четырнадцать машин село в торфянике, товарищ подполковник.

- Почему село?

- Потому что торфяник не держит.

- А почему ваша не села?

Марчук помолчал.

- Потому что шла за двадцать третьей. Она дорогу выбирала.

Ситников повернул голову.

- Тарасюк.

- Я, товарищ подполковник.

- Вы в четырнадцать часов вышли из полосы дивизии в полосу соседа. Без доклада. Без разрешения. Почти на километр.

- Так точно.

- Объясните мне.

Тарасюк доложил коротко, по-военному, без единого лишнего слова: обнаружено штурмовое орудие противника, ведущее огонь во фланг, уничтожены три самоходки, принято решение выйти оврагом, одно орудие уничтожено, второе отошло.

Ситников выслушал.

- Кто принял решение?

- Я, товарищ подполковник.

- Тарасюк, - голос у Ситникова стал очень ровным. - Я вас второй раз за неделю спрашиваю, а вы второй раз врёте. Кто принял решение?

Под навесом стало так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь в кухне.

- Я принял, товарищ подполковник.

Все обернулись. Я стоял позади всех, куда меня никто не звал, и в третий раз за десять дней делал то, за что в армии не хвалят.

Ситников долго на меня смотрел.

- Механик-водитель, - произнёс он наконец. - Который знает, где идти по болоту. Который знает, что берёт борт, а что не берёт лоб. Который выводит машину из полосы дивизии и уничтожает то, до чего у меня весь полк не дотянулся.

Он помолчал.

- И который двенадцать дней назад был трактористом из МТС.

Я не ответил.

- Гнедич, ты слышал? - спросил Ситников, не оборачиваясь.

Из темноты, из-за спин, спокойно ответили:

- Слышал, товарищ подполковник.

Когда он подошёл, я не видел. Я вообще не заметил, что он здесь.

- Завтра в десять, - распорядился Ситников. - Оба. Ко мне.

Глава 7

Ночь я не спал.

Машину загнали в кустарник под лапник, и экипаж завалился прямо в ней, вповалку, как были. Федя уснул мгновенно, сидя, привалившись к укладке, и во сне всё шевелил руками, будто досылал снаряды. Лукич лежал тихо и ровно, не шелохнувшись. А я смотрел в темноту и думал о простой вещи: сегодня я всё сделал верно, и как раз поэтому завтра меня ждали неприятности.

Тракторист из-под Калуги, девятнадцати лет, который читает торфяник, как книжку, на слух определяет дальность до стреляющего, знает бронепробиваемость немецких ружей и с ходу затевает обход во фланг, — такого в природе не бывает. Хуже всего, что остановиться я не мог. Всю дорогу честно старался быть тише, но стоило стать по-настоящему горячо, знание вылезало само: в такие минуты промолчать значило потом хоронить.

— Не спишь, — негромко окликнул Лукич, которого я считал спящим.

— Не сплю, Лукич.

— Боишься, что ли?

— Боюсь. Чего уж там, — признался я.

Он повозился, устраиваясь поудобнее.

— Ты вот что. Ты завтра не умничай.

— Я и не собирался, — буркнул я.

— Собирался, — возразил Лукич. — Ты, Кувалда, как рот откроешь, так сразу видать, что ты умней того, с кем говоришь. Это у тебя на лице написано, прямо буквами. Когда вы в поле вдвоём с лейтенантом, оно ничего. А когда напротив трое и у одного папка, это, милый, беда.

Я повернул к нему голову.

— А что делать-то?

— Быть дураком, — хмыкнул старик. — Дурак в армии самый защищённый человек. С него спрос маленький.

— А если не поверят?

— Так ты не старайся, чтоб поверили. Старайся, чтоб им так было удобней. Это разные вещи, — он перевернулся на другой бок. — Человеку не правда нужна, а объяснение, с которым можно жить дальше. Дай им что похуже, победнее, они за то и ухватятся, потому что с хорошим работы прибавится.

Я долго молчал, потом всё-таки спросил:

— Лукич, а вы сами что про меня думаете?

Ответил он не сразу.

— Я думаю, что ты в машине на своём месте. А остальное меня, милый, не касается.

* * *

Утром хоронили.

Копали не в торфянике, там бы залило, а в лесу, на песчаном взгорке за вырубкой. Начали в шесть: земля стояла камнем, а на двадцать одного человека одной могилы оказалось мало. Лопат не хватало, работали в три смены. Я отстоял свою, сорок минут с ломом, и узнал про торфяно-песчаный грунт больше, чем хотел бы.

Тела лежали рядом под брезентом и плащ-палатками. Их было меньше двадцати одного: из сгоревших машин доставать оказалось нечего, и туда клали по одной вещи от каждого, что нашли и опознали.

От Дрозда хотели положить гармонь. Её принесли с семнадцатой, обгорелую с одного бока, с лопнувшими мехами, но старшина остановил: погоди. Взял, повертел, потрогал уцелевшие клапаны.

— Играть-то будет? — спросил старшина у того, кто её принёс.

— Кто ж её теперь сыграет, товарищ старшина, — отозвался тот.

— Так починить.

— Починить можно. А зачем?

— Затем, что ежели её сюда положить, так это мы её хороним. А она-то живая, — подумав, объяснил старшина.

Гармонь убрали обратно в мешок и отправили в обоз. Она так и ездила с полком, потом её и правда починили, и играл на ней парень из второй батареи, пришедший с пополнением и Дрозда в глаза не видавший. Но до этого было ещё далеко.

Салют дали из винтовок, три негромких залпа. Ситников говорил коротко и без пафоса, и, по-моему, у него вышло лучше, чем у политрука накануне, потому что он ничего не обещал.

— Хорошие были ребята. Половину я знал по именам, половину не успел. Виноват. Дальше буду знать всех.

Больше он ничего не добавил.

* * *

Штаб теперь стоял в блиндаже, отбитом накануне: крепком, в три наката, с настоящей печкой и даже с окошком, которое прежние хозяева прорубили в сторону тыла.

Я пришёл ровно в десять и ждал у входа, пока не вызовут. Внутри были трое: Ситников за столом, Гнедич на табуретке у стены и в углу, с какими-то ведомостями, Гуревич, которого я тут никак не ожидал.

— Проходи, шапку сними, — Ситников не поднялся. — Садиться не предлагаю.

— Есть, товарищ подполковник.

— Гнедич, начинай.

Особист вставать не стал, положил на колени тонкую папку и раскрыл.

— Бортник Николай Степанович, — прочитал он. — Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Уроженец деревни Косилово Калужской области. Образование семь классов. До призыва тракторист МТС. Призван в ноябре сорок второго. Учебный батальон, механик-водитель. В полку с двенадцатого декабря, — он поднял глаза. — Всё верно?

— Так точно, — подтвердил я.

— Хорошо, — он перевернул листок. — Теперь простые вопросы, Николай Степанович. Я спрашиваю, ты отвечаешь, и, пожалуйста, не торопись. Нам спешить некуда.

— Есть не торопиться.

— Откуда ты знаешь про торфяники?

Я готовился к другому вопросу и на секунду сбился.

— Так я ж на тракторе, товарищ майор.

— В Калужской области есть торфоразработки? — уточнил Гнедич.

— Есть, — я понятия не имел, есть они там или нет. — Я, правда, на них не работал. Я в МТС был, на пахоте. Но у нас поля низкие, болотистые, каждую весну кто-нибудь да утопнет. Вот и смотришь под колёса, чтоб не ты.

— И что ты там высматриваешь?

— Траву. Где куст, там сухо. Где ровно и голо, там снизу вода.

Гнедич что-то пометил.

— Логично. Теперь второе. Откуда ты знаешь, что немецкое штурмовое орудие берёт нашу броню с полутора тысяч, а мы его с такой дальности не достаём?

Вот оно. Две секунды я молчал.

— Я не знаю, товарищ майор.

— Как это не знаешь? — переспросил он.

— Я не знал, какое оно и какой у него лоб. Я видел другое: он сжёг три машины с дистанции, с которой мы ему не отвечаем. Значит, пушка у него сильнее. Это не знание, товарищ майор. Это счёт.

Гнедич посмотрел на меня поверх папки.

— Счёт, значит. А в борт почему решил?

— Потому что в борт у всех тоньше, — пояснил я. — У нас тоньше, у них тоже. Это ж коробка. Спереди толще, с боков тоньше, иначе не увезёшь.

— И это тебе тоже МТС подсказала?

— Это мне, товарищ майор, инструктор в учебке объяснял.

— Хромой, надо думать, — Гнедич не спрашивал.

— Так точно, Хромой.

— Я запрашивал, — голос у особиста оставался ровным. — В вашем учебном батальоне было два инструктора с ранением ноги. Старший сержант Ковалевский и старшина Гуменюк. Ты у которого учился?

Внутри у меня всё оборвалось и тут же встало на место: это было не смертельно.

— У обоих, товарищ майор. Мы их не по фамилиям различали, а звали Хромой и Хромой Второй. Один в первом взводе, другой во втором.

Гнедич медленно закрыл папку. Поверил он или нет, я не понял: по лицу у него не читалось вообще ничего.

— Товарищ подполковник, у меня пока всё, — он повернулся к Ситникову.

— Пока, значит, — протянул Ситников.

— Именно что пока, — невозмутимо отозвался Гнедич.

* * *

Ситников встал, обошёл стол и сел на его край, почти вровень со мной. Мне это не понравилось: когда начальство спускается до твоего роста, жди тяжёлого разговора.

— Теперь я, — объявил он. — Бортник, ты знаешь, сколько у меня было машин позавчера вечером?

— Двадцать, товарищ подполковник, — доложил я.

— Верно. А сегодня на ходу девять, из них три тяжёлых, — он смотрел мне в переносицу. — За один день. И немец виноват в этом меньше чем наполовину. Гуревич, скажи ему.

Зампотех отложил ведомости.

— Семь машин сидят в грунте. Целые, ни одной пробоины. Просто сели и не вылезли. Ещё две — двигатели, перегрев, один, по-моему, насовсем. И одна бортовая.

— Десять машин полк потерял, ни разу не встретившись с противником, — Ситников не сводил с меня глаз. — Понимаешь, что это значит?

— Понимаю, товарищ подполковник.

— Уверен? — спросил Ситников. — Это значит, что если завтра мне прикажут повторить, я пойду девятью машинами. Послезавтра четырьмя. А в четверг поеду туда сам на лошади.

Он помолчал.

— А твоя прошла. И те, кто за тобой шёл, тоже целы. Марчук мне вчера полчаса про тебя рассказывал. Говорит, он землю видит.

— Я не вижу, товарищ подполковник, — возразил я. — Я смотрю.

— Вот, — Ситников поднял палец. — Вот это мне и нужно. Не «вижу», а «смотрю». Смотреть можно научить.

Он слез с края стола и прошёлся по блиндажу.

— Значит, так. Приказом по полку с сегодняшнего дня ты поступаешь в распоряжение зампотеха. — Он выставил ладонь, не давая перебить. — Машину не сдаёшь, из экипажа не выходишь, за рычагами остаёшься. Но помимо того займёшься механиками. Всеми двадцатью. Будешь учить их ходить по этой гадости.

Я стоял и переваривал.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос.

— Валяй, спрашивай, — бросил Ситников.

— А они меня слушать будут?

Ситников усмехнулся половиной лица.

— Раньше бы не стали. Теперь станут. Ты, Бортник, вчера единственный из полка вернулся со счётом. В армии это лечит от всего, даже от умности.

Он вернулся к столу.

— И ещё. Как вытащим машины, пойдёшь с Гуревичем разбирать, отчего у нас валы летят. Не на словах, с железом. Он говорит, у тебя есть мысль. Так вот, мне она нужна не в голове, а на бумаге. С расчётом, с изломами, со снимками, если фотограф найдётся.

— Зачем, товарищ подполковник?

— Затем, что я эту бумагу отправлю наверх, — ответил Ситников не сразу. — И меня за неё, скорее всего, прижмут. Но если не отправлю, через месяц полка у меня не будет вовсе.

Он посмотрел на Гнедича.

— Возражения есть?

— Возражений нет, — особист чуть подался вперёд. — Есть просьба.

— Ну, говори какая.

— Чтоб бумагу писал зампотех. А не красноармеец Бортник.

— Само собой разумеется, — согласился Ситников.

— Тогда возражений нет, — повторил Гнедич.

* * *

Гнедич догнал меня в сотне шагов от блиндажа.

— Николай Степанович, постой-ка, — окликнул он.

Я остановился. Он встал рядом и посмотрел вдоль просеки, туда, где первую вытащенную из торфяника машину волокли на тросах двумя тягачами. Она шла боком, зарываясь и оставляя за собой чёрную борозду.

— Складно ты про Хромого и Хромого Второго, — заметил он.

Я промолчал.

— Нет, правда складно, — он достал портсигар, закурил, предложил мне, я отказался. — Понимаешь, в чём дело. Бывает ложь, которую сразу видно. А бывает такая, что проверить нельзя. Твоя вторая. Я могу послать запрос, мне через месяц ответят, что да, во взводах их звали Хромыми. И что дальше?

— Не знаю, товарищ майор.

— И я не знаю, — он затянулся. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, и это не угроза. Я вообще не угрожаю, это пошлая манера, от неё люди делают глупости.

Он повернулся ко мне.

— Я тебя не трогаю, Бортник. Но не потому, что поверил. Подполковнику Ситникову ты сейчас нужен, через две недели ему прикажут снова идти вперёд, и лишать его единственного механика, который читает болото, — это не работа, это вредительство. Понимаешь?

— Понимаю, товарищ майор.

— Значит, я буду просто смотреть. Долго. И записывать, — он улыбнулся. — Я, знаешь, не спешу. У меня работа такая.

Он бросил окурок в снег.

— Одно только. По-человечески. Ты нам не враг?

Я посмотрел ему в глаза.

— Нет, товарищ майор. Не враг.

За всё утро это была единственная фраза, в которой я был честен целиком. Гнедич покивал.

— Вот этому верю, — проговорил он.

И ушёл, не оглядываясь.

* * *

Машины мы вытаскивали три дня, и первый из них был мой.

Тягачей полку дали два, старых, разбитых, один вечно перегревался. Их едва хватало на тяжёлые СУ-122. Остальное предстояло доставать самим, тем, что было, а было девять машин на ходу, полтора километра троса и шестьдесят человек, которым хотелось спать.

Гуревич собрал нас в полдень у первой засевшей, двадцать шестой, торчавшей посреди поля, как памятник.

— Бортник, командуй.

— Я, товарищ техник-лейтенант?