Читать «Прямой наводкой. Искра» — Денис Громов онлайн
Страница 7 из 9
- Сомов, - выговорил он. - Сомов Пётр. Двадцатая машина, вторая батарея.
- Кто ещё вышел, Сомов?
Он долго молчал.
- Никто. Кулик за скобу зацепился, а я его тянул и не вытянул. Он в шинели был, понимаете? - он посмотрел на Тарасюка снизу вверх с таким недоумением, будто до сих пор не мог разобраться в арифметике. - Он в шинели был, а я в телогрейке. Вот и всё.
- Ты лежи, не разговаривай, - велел Федя. - Мы быстро.
- А почему я один вышел? - прошептал Сомов.
Ему никто не ответил.
Федя сел рядом на корточки и всю дорогу держал ладонь над его руками, не касаясь, просто прикрывал, чтоб не тряхнуло и не задело обо что-нибудь.
- Ты вот чего. Ты руки потом отрастишь. У нас в Муроме мужик был, ему в печи обе спалило, а к весне он уже тесто месил. Правда, плохо месил. Но месил же!
- Плохо месил? - переспросил Сомов.
- Так он и до того плохо месил. Он так-то шорник был, а в хлебню от жадности пошёл.
И Сомов засмеялся.
Это я запомнил на всю оставшуюся жизнь: в трясущейся рубке самоходки, на чужой телогрейке, человек с сожжёнными руками смеётся над дурацкой историей про муромского шорника.
Он выжил, между прочим. Левую кисть ему потом отняли, правую спасли. Я встретил его через два года совсем в другом месте, но это отдельная история.
* * *
Обратно мы шли другим путём: возвращаться той же дорогой нельзя. И по пути вывозили людей.
Получилось это само. Мы выползли из оврага на нашей стороне, оказались среди залёгшей пехоты, и кто-то сразу, не спрашивая, полез к нам на корму.
- Куда - заорал Тарасюк.
- Раненых, товарищ командир! Раненых бы!
И их стали класть. Мы взяли шестерых: троих на корму, двоих на надгусеничные полки, одного втащили в рубку и положили прямо на гильзы, больше было некуда. Совсем молодой, с перебитой выше колена ногой, он не кричал, а тихо, ровно, без выражения матерился, так долго, что я перестал разбирать слова.
Федя сидел рядом и держал его за плечо.
- Ты не серчай, браток. Ты потерпи. Мы тихонько поедем, я скажу ему, он тихонько.
- Кувалда, слышишь? - окликнул Тарасюк.
- Слышу, товарищ младший лейтенант.
Я вёл, как по яйцам.
И на этом обратном пути я в первый раз в своей второй жизни почувствовал, что от меня что-то зависит. Не от знания про резонанс и не от того, что я знал дату наступления. Просто там, сзади, на броне, лежат шесть человек, и если я сейчас неправильно возьму этот бугор, кто-то из них умрёт от тряски.
Бугор я взял правильно. Мы вывезли всех шестерых.
* * *
Стемнело в четыре.
К этому времени наступление на нашем участке окончательно легло, и пришёл приказ закрепляться на достигнутом. Достигнутого было семьсот метров, примерно столько, сколько мы прошли за первые двадцать минут.
Полк собирался в темноте, в кустарнике на старых исходных. Из семнадцати СУ-76 своим ходом пришли шесть. Четыре сгорели. Три стояли подбитыми, и до них ещё надо было добраться. Четыре сидели в торфянике и ждали тягачей. Из четырёх тяжёлых СУ-122 вернулись три, четвёртая застряла, и её выдирали оттуда всю ночь.
Убитых по полку набралось двадцать один человек. Это число я узнал от Гуревича: он стоял с фонариком и вписывал что-то в свою тетрадь, и лицо у него было такое, что подойти ближе я не рискнул. Двадцать один - это пять экипажей.
Марчук пришёл. Двенадцатая стояла чуть в стороне, вся в свежих выбоинах, с разбитым левым крылом. Он сидел на её броне, свесив ноги, курил, и я видел, что руки у него трясутся.
Дрозд не пришёл. Семнадцатая, где он был вторым механиком, сгорела на открытом.
* * *
Ситников приехал в одиннадцатом часу. Слез с лошади, прошёл вдоль машин, посмотрел. Потом собрал командиров, тех, кто остался, у кухни под навесом и начал разбор.
Вёл он его без крика, хотя лучше бы кричал.
- Марчук. Почему первая батарея не вышла на рубеж?
- Потому что четырнадцать машин село в торфянике, товарищ подполковник.
- Почему село?
- Потому что торфяник не держит.
- А почему ваша не села?
Марчук помолчал.
- Потому что шла за двадцать третьей. Она дорогу выбирала.
Ситников повернул голову.
- Тарасюк.
- Я, товарищ подполковник.
- Вы в четырнадцать часов вышли из полосы дивизии в полосу соседа. Без доклада. Без разрешения. Почти на километр.
- Так точно.
- Объясните мне.
Тарасюк доложил коротко, по-военному, без единого лишнего слова: обнаружено штурмовое орудие противника, ведущее огонь во фланг, уничтожены три самоходки, принято решение выйти оврагом, одно орудие уничтожено, второе отошло.
Ситников выслушал.
- Кто принял решение?
- Я, товарищ подполковник.
- Тарасюк, - голос у Ситникова стал очень ровным. - Я вас второй раз за неделю спрашиваю, а вы второй раз врёте. Кто принял решение?
Под навесом стало так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь в кухне.
- Я принял, товарищ подполковник.
Все обернулись. Я стоял позади всех, куда меня никто не звал, и в третий раз за десять дней делал то, за что в армии не хвалят.
Ситников долго на меня смотрел.
- Механик-водитель, - произнёс он наконец. - Который знает, где идти по болоту. Который знает, что берёт борт, а что не берёт лоб. Который выводит машину из полосы дивизии и уничтожает то, до чего у меня весь полк не дотянулся.
Он помолчал.
- И который двенадцать дней назад был трактористом из МТС.
Я не ответил.
- Гнедич, ты слышал? - спросил Ситников, не оборачиваясь.
Из темноты, из-за спин, спокойно ответили:
- Слышал, товарищ подполковник.
Когда он подошёл, я не видел. Я вообще не заметил, что он здесь.
- Завтра в десять, - распорядился Ситников. - Оба. Ко мне.
Глава 7
Ночь я не спал.
Машину загнали в кустарник под лапник, и экипаж завалился прямо в ней, вповалку, как были. Федя уснул мгновенно, сидя, привалившись к укладке, и во сне всё шевелил руками, будто досылал снаряды. Лукич лежал тихо и ровно, не шелохнувшись. А я смотрел в темноту и думал о простой вещи: сегодня я всё сделал верно, и как раз поэтому завтра меня ждали неприятности.
Тракторист из-под Калуги, девятнадцати лет, который читает торфяник, как книжку, на слух определяет дальность до стреляющего, знает бронепробиваемость немецких ружей и с ходу затевает обход во фланг, — такого в природе не бывает. Хуже всего, что остановиться я не мог. Всю дорогу честно старался быть тише, но стоило стать по-настоящему горячо, знание вылезало само: в такие минуты промолчать значило потом хоронить.
— Не спишь, — негромко окликнул Лукич, которого я считал спящим.
— Не сплю, Лукич.
— Боишься, что ли?
— Боюсь. Чего уж там, — признался я.
Он повозился, устраиваясь поудобнее.
— Ты вот что. Ты завтра не умничай.
— Я и не собирался, — буркнул я.
— Собирался, — возразил Лукич. — Ты, Кувалда, как рот откроешь, так сразу видать, что ты умней того, с кем говоришь. Это у тебя на лице написано, прямо буквами. Когда вы в поле вдвоём с лейтенантом, оно ничего. А когда напротив трое и у одного папка, это, милый, беда.
Я повернул к нему голову.
— А что делать-то?
— Быть дураком, — хмыкнул старик. — Дурак в армии самый защищённый человек. С него спрос маленький.
— А если не поверят?
— Так ты не старайся, чтоб поверили. Старайся, чтоб им так было удобней. Это разные вещи, — он перевернулся на другой бок. — Человеку не правда нужна, а объяснение, с которым можно жить дальше. Дай им что похуже, победнее, они за то и ухватятся, потому что с хорошим работы прибавится.
Я долго молчал, потом всё-таки спросил:
— Лукич, а вы сами что про меня думаете?
Ответил он не сразу.
— Я думаю, что ты в машине на своём месте. А остальное меня, милый, не касается.
* * *
Утром хоронили.
Копали не в торфянике, там бы залило, а в лесу, на песчаном взгорке за вырубкой. Начали в шесть: земля стояла камнем, а на двадцать одного человека одной могилы оказалось мало. Лопат не хватало, работали в три смены. Я отстоял свою, сорок минут с ломом, и узнал про торфяно-песчаный грунт больше, чем хотел бы.
Тела лежали рядом под брезентом и плащ-палатками. Их было меньше двадцати одного: из сгоревших машин доставать оказалось нечего, и туда клали по одной вещи от каждого, что нашли и опознали.
От Дрозда хотели положить гармонь. Её принесли с семнадцатой, обгорелую с одного бока, с лопнувшими мехами, но старшина остановил: погоди. Взял, повертел, потрогал уцелевшие клапаны.
— Играть-то будет? — спросил старшина у того, кто её принёс.
— Кто ж её теперь сыграет, товарищ старшина, — отозвался тот.
— Так починить.
— Починить можно. А зачем?
— Затем, что ежели её сюда положить, так это мы её хороним. А она-то живая, — подумав, объяснил старшина.
Гармонь убрали обратно в мешок и отправили в обоз. Она так и ездила с полком, потом её и правда починили, и играл на ней парень из второй батареи, пришедший с пополнением и Дрозда в глаза не видавший. Но до этого было ещё далеко.
Салют дали из винтовок, три негромких залпа. Ситников говорил коротко и без пафоса, и, по-моему, у него вышло лучше, чем у политрука накануне, потому что он ничего не обещал.
— Хорошие были ребята. Половину я знал по именам, половину не успел. Виноват. Дальше буду знать всех.
Больше он ничего не добавил.
* * *
Штаб теперь стоял в блиндаже, отбитом накануне: крепком, в три наката, с настоящей печкой и даже с окошком, которое прежние хозяева прорубили в сторону тыла.
Я пришёл ровно в десять и ждал у входа, пока не вызовут. Внутри были трое: Ситников за столом, Гнедич на табуретке у стены и в углу, с какими-то ведомостями, Гуревич, которого я тут никак не ожидал.
— Проходи, шапку сними, — Ситников не поднялся. — Садиться не предлагаю.
— Есть, товарищ подполковник.
— Гнедич, начинай.
Особист вставать не стал, положил на колени тонкую папку и раскрыл.
— Бортник Николай Степанович, — прочитал он. — Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Уроженец деревни Косилово Калужской области. Образование семь классов. До призыва тракторист МТС. Призван в ноябре сорок второго. Учебный батальон, механик-водитель. В полку с двенадцатого декабря, — он поднял глаза. — Всё верно?
— Так точно, — подтвердил я.
— Хорошо, — он перевернул листок. — Теперь простые вопросы, Николай Степанович. Я спрашиваю, ты отвечаешь, и, пожалуйста, не торопись. Нам спешить некуда.
— Есть не торопиться.
— Откуда ты знаешь про торфяники?
Я готовился к другому вопросу и на секунду сбился.
— Так я ж на тракторе, товарищ майор.
— В Калужской области есть торфоразработки? — уточнил Гнедич.
— Есть, — я понятия не имел, есть они там или нет. — Я, правда, на них не работал. Я в МТС был, на пахоте. Но у нас поля низкие, болотистые, каждую весну кто-нибудь да утопнет. Вот и смотришь под колёса, чтоб не ты.
— И что ты там высматриваешь?
— Траву. Где куст, там сухо. Где ровно и голо, там снизу вода.
Гнедич что-то пометил.
— Логично. Теперь второе. Откуда ты знаешь, что немецкое штурмовое орудие берёт нашу броню с полутора тысяч, а мы его с такой дальности не достаём?
Вот оно. Две секунды я молчал.
— Я не знаю, товарищ майор.
— Как это не знаешь? — переспросил он.
— Я не знал, какое оно и какой у него лоб. Я видел другое: он сжёг три машины с дистанции, с которой мы ему не отвечаем. Значит, пушка у него сильнее. Это не знание, товарищ майор. Это счёт.
Гнедич посмотрел на меня поверх папки.
— Счёт, значит. А в борт почему решил?
— Потому что в борт у всех тоньше, — пояснил я. — У нас тоньше, у них тоже. Это ж коробка. Спереди толще, с боков тоньше, иначе не увезёшь.
— И это тебе тоже МТС подсказала?
— Это мне, товарищ майор, инструктор в учебке объяснял.
— Хромой, надо думать, — Гнедич не спрашивал.
— Так точно, Хромой.
— Я запрашивал, — голос у особиста оставался ровным. — В вашем учебном батальоне было два инструктора с ранением ноги. Старший сержант Ковалевский и старшина Гуменюк. Ты у которого учился?
Внутри у меня всё оборвалось и тут же встало на место: это было не смертельно.
— У обоих, товарищ майор. Мы их не по фамилиям различали, а звали Хромой и Хромой Второй. Один в первом взводе, другой во втором.
Гнедич медленно закрыл папку. Поверил он или нет, я не понял: по лицу у него не читалось вообще ничего.
— Товарищ подполковник, у меня пока всё, — он повернулся к Ситникову.
— Пока, значит, — протянул Ситников.
— Именно что пока, — невозмутимо отозвался Гнедич.
* * *
Ситников встал, обошёл стол и сел на его край, почти вровень со мной. Мне это не понравилось: когда начальство спускается до твоего роста, жди тяжёлого разговора.
— Теперь я, — объявил он. — Бортник, ты знаешь, сколько у меня было машин позавчера вечером?
— Двадцать, товарищ подполковник, — доложил я.
— Верно. А сегодня на ходу девять, из них три тяжёлых, — он смотрел мне в переносицу. — За один день. И немец виноват в этом меньше чем наполовину. Гуревич, скажи ему.
Зампотех отложил ведомости.
— Семь машин сидят в грунте. Целые, ни одной пробоины. Просто сели и не вылезли. Ещё две — двигатели, перегрев, один, по-моему, насовсем. И одна бортовая.
— Десять машин полк потерял, ни разу не встретившись с противником, — Ситников не сводил с меня глаз. — Понимаешь, что это значит?
— Понимаю, товарищ подполковник.
— Уверен? — спросил Ситников. — Это значит, что если завтра мне прикажут повторить, я пойду девятью машинами. Послезавтра четырьмя. А в четверг поеду туда сам на лошади.
Он помолчал.
— А твоя прошла. И те, кто за тобой шёл, тоже целы. Марчук мне вчера полчаса про тебя рассказывал. Говорит, он землю видит.
— Я не вижу, товарищ подполковник, — возразил я. — Я смотрю.
— Вот, — Ситников поднял палец. — Вот это мне и нужно. Не «вижу», а «смотрю». Смотреть можно научить.
Он слез с края стола и прошёлся по блиндажу.
— Значит, так. Приказом по полку с сегодняшнего дня ты поступаешь в распоряжение зампотеха. — Он выставил ладонь, не давая перебить. — Машину не сдаёшь, из экипажа не выходишь, за рычагами остаёшься. Но помимо того займёшься механиками. Всеми двадцатью. Будешь учить их ходить по этой гадости.
Я стоял и переваривал.
— Товарищ подполковник, разрешите вопрос.
— Валяй, спрашивай, — бросил Ситников.
— А они меня слушать будут?
Ситников усмехнулся половиной лица.
— Раньше бы не стали. Теперь станут. Ты, Бортник, вчера единственный из полка вернулся со счётом. В армии это лечит от всего, даже от умности.
Он вернулся к столу.
— И ещё. Как вытащим машины, пойдёшь с Гуревичем разбирать, отчего у нас валы летят. Не на словах, с железом. Он говорит, у тебя есть мысль. Так вот, мне она нужна не в голове, а на бумаге. С расчётом, с изломами, со снимками, если фотограф найдётся.
— Зачем, товарищ подполковник?
— Затем, что я эту бумагу отправлю наверх, — ответил Ситников не сразу. — И меня за неё, скорее всего, прижмут. Но если не отправлю, через месяц полка у меня не будет вовсе.
Он посмотрел на Гнедича.
— Возражения есть?
— Возражений нет, — особист чуть подался вперёд. — Есть просьба.
— Ну, говори какая.
— Чтоб бумагу писал зампотех. А не красноармеец Бортник.
— Само собой разумеется, — согласился Ситников.
— Тогда возражений нет, — повторил Гнедич.
* * *
Гнедич догнал меня в сотне шагов от блиндажа.
— Николай Степанович, постой-ка, — окликнул он.
Я остановился. Он встал рядом и посмотрел вдоль просеки, туда, где первую вытащенную из торфяника машину волокли на тросах двумя тягачами. Она шла боком, зарываясь и оставляя за собой чёрную борозду.
— Складно ты про Хромого и Хромого Второго, — заметил он.
Я промолчал.
— Нет, правда складно, — он достал портсигар, закурил, предложил мне, я отказался. — Понимаешь, в чём дело. Бывает ложь, которую сразу видно. А бывает такая, что проверить нельзя. Твоя вторая. Я могу послать запрос, мне через месяц ответят, что да, во взводах их звали Хромыми. И что дальше?
— Не знаю, товарищ майор.
— И я не знаю, — он затянулся. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, и это не угроза. Я вообще не угрожаю, это пошлая манера, от неё люди делают глупости.
Он повернулся ко мне.
— Я тебя не трогаю, Бортник. Но не потому, что поверил. Подполковнику Ситникову ты сейчас нужен, через две недели ему прикажут снова идти вперёд, и лишать его единственного механика, который читает болото, — это не работа, это вредительство. Понимаешь?
— Понимаю, товарищ майор.
— Значит, я буду просто смотреть. Долго. И записывать, — он улыбнулся. — Я, знаешь, не спешу. У меня работа такая.
Он бросил окурок в снег.
— Одно только. По-человечески. Ты нам не враг?
Я посмотрел ему в глаза.
— Нет, товарищ майор. Не враг.
За всё утро это была единственная фраза, в которой я был честен целиком. Гнедич покивал.
— Вот этому верю, — проговорил он.
И ушёл, не оглядываясь.
* * *
Машины мы вытаскивали три дня, и первый из них был мой.
Тягачей полку дали два, старых, разбитых, один вечно перегревался. Их едва хватало на тяжёлые СУ-122. Остальное предстояло доставать самим, тем, что было, а было девять машин на ходу, полтора километра троса и шестьдесят человек, которым хотелось спать.
Гуревич собрал нас в полдень у первой засевшей, двадцать шестой, торчавшей посреди поля, как памятник.
— Бортник, командуй.
— Я, товарищ техник-лейтенант?