– Спасибо. Я пойду.
– Значит, не померяешь? – разочарованно протянула она.
– У меня все равно с собой денег нет.
– А у меня их вообще нет. Но если бы были, я бы себе «Миуччи» взяла. Хочешь взглянуть? Они прекрасные. Сейчас, погоди. – Не дожидаясь моего ответа, девушка побежала в другой конец полки. – У тебя какой размер?
– Тридцать восьмой.
Она вытащила из стопки черную с серебристыми буквами коробку. Торопливо раскрыла и положила ее на банкетку.
– Иди сюда.
Туфли и в самом деле оказались красивые: черные, будто усыпанные серебристыми блестками, круглоносые, на высоком толстом каблуке. Пришлось померить.
Я надела их и встала перед зеркалом.
– У тебя есть парень?
Я кивнула.
– А у меня нет, – с печальным вздохом пожаловалась Настя. – Здорово, наверное, когда есть парень.
– Здорово.
– И ты его сильно любишь?
– Сильно.
– А он тебя?
– Хотелось бы.
– Эх, а я Чонгука люблю, но он обо мне даже не знает. Ну и пусть. В моей голове он меня тоже любит. Так даже лучше, потому что в реальной жизни очень мало любви. Иногда мне кажется, что ее совсем нет. Что это просто выдумка такая, рекламный ход. Вроде как: британские ученые доказали, что любовь существует.
Я присела на банкетку, и она опустилась на корточки, чтобы помочь мне разуться.
– Тебя как зовут?
– Вита.
– О, здорово, как в «Лиричной волшебнице Нанохе»?
– Просто Вита.
– А я Настя.
– Я уже поняла.
– Откуда? – Голубые глаза удивленно распахнулись.
Я кивнула на бейдж, и она рассмеялась.
– Ты не очень спешишь? Можешь побыть со мной полчасика? Просто так. Поболтаем, а то мне даже в телефоне сидеть нельзя. Напарница в комнате прячется, там камер нет, – Настя кивнула под потолок. – Но она уже третий год здесь, так что у нее привилегии.
Я замялась. Просьба прозвучала странно. Я никуда не торопилась и не знала, что придумать, чтобы отказаться.
Однако Настя восприняла мое молчание как согласие.
– Ты рассказывай что-нибудь, а я буду делать вид, будто помогаю тебе с примеркой. – Она сняла с полки несколько коробок. – Наш начальник за нами через камеры наблюдает. Чтобы мы работали, на банкетках не сидели и в телефонах не лазили.
– Я не знаю, что рассказывать.
– Что угодно. В какой школе учишься? Что любишь? Какую музыку слушаешь? Какие фильмы смотришь? Про одноклассника этого своего или про парня. Как вы с ним познакомились?
– Это долгая история.
– Вот и хорошо.
– Я не хочу про это.
– Ты думаешь, что я странная?
Вопрос застал врасплох. Обычно все так думали про меня.
– Нет, конечно. Ты совсем не странная, а вот день сегодня очень странный. Все как с ног на голову перевернулось. Ни с того ни с сего.
– А ты веришь в чудесные стечения обстоятельств? – Настя загадочно округлила глаза.
– Не особо. Мой папа говорит, что мы живем в век пропаганды мистицизма и засилья антинауки.
– Но раньше люди тоже считали, что мир держится на трех слонах, просто потому, что не могли увидеть его целиком и осознать, как он устроен на самом деле. Ты когда-нибудь видела бозон Хиггса? Я тоже. А вот чудесное встречается на каждом шагу. Случайные встречи, исполняющиеся сны, интуитивные предчувствия… Неужели у тебя никогда такого не было?
Я задумалась.
– Однажды, когда мне было шесть, у меня на глазу вскочил большущий ячмень и никак не хотел проходить. Мы мазали, капали, но меньше он не становился и все равно болел. Тогда маме порекомендовали какого-то очень хорошего доктора, но работал он в Подмосковье, так что нам пришлось ехать к нему на электричке.
Была суббота и в вагоне почти никого. Я привалилась к маме и задремала, а проснулась от ее громкого встревоженного голоса: «Что вам нужно?»
Открываю глаза, напротив сидит странный взъерошенный дед. Сидит, наклонившись вперед, смотрит на меня очень пристально и улыбается. Мама говорит ему: «Уходите», а он вообще не реагирует. Смотрит, смотрит, а потом как подует на меня. Будто на одуванчик. Я испугалась, что от него вонять будет, и отпрянула. Мама вскочила. Но от него не воняло. Мы перешли на другое место, и мама стала спрашивать, все ли со мной в порядке. Ерунда, конечно, что может быть от того, что человек на тебя просто подул?
А когда доехали до доктора, оказалось, что ячмень прошел и на его месте осталась только маленькая белая точка.
Доктор удивился, в то, что ячмень с утра был огромный, не поверил и смотрел на маму, как если бы она очень-очень сильно преувеличивала.
Папе мама потом сказала, что ячмень сам «лопнул», а я до сих пор думаю, что это тот дед меня вылечил.
– Вот видишь, – Настя еще больше оживилась. – А у нас в доме два года назад одну женщину кипятком обварило. Трубу в подвале прорвало – и прямо на нее все хлынуло.
Ее быстро оттуда вытащили, но врачи сказали, что больше двух дней не протянет. Говорят, даже с лица вся кожа сошла, череп было видно. Но через два дня она не умерла и через три тоже. А вскоре полностью пришла в себя, стала есть и разговаривать. В общем, спустя месяц ее выписали. И сейчас у нее не только никаких следов от ожогов не осталось, она стала даже лучше выглядеть. И на здоровье не жалуется. Я ее лично спрашивала. Врачи говорят, что в медицине и не такие чудеса случаются.
Она осторожно присела рядом со мной.
– Я думаю, знаешь что? Что ты сама себя вылечила, и эта женщина тоже. Все волшебство в наших головах и мыслях, только мы не очень умеем этим пользоваться. Просто представь, что люди не умели бы читать и не знали, что буквы можно складывать в слова. И тогда тот, кто умеет читать, тоже казался бы всем волшебником. Мне это один мой друг объяснил. Он, правда, назвал это самовнушением, но я думаю, что, когда ты вдруг от чего-то вылечиваешься, – это волшебство. Можешь не верить, но такое правда существует. У меня раньше была одна дурная привычка, – она понизила голос. – Я ногти грызла все время. А потом бабушка научила, как от этого избавиться. И сработало. Прям в один день, как отрезало.
Настя умиляла своей простотой.
– Ты извини, я пойду. Хочешь, как-нибудь погуляем? – сказала я.
– Я бы с радостью, но в ближайшие две недели буду работать без выходных. А потом поеду к другу в прекрасный белый дом. Но ты заходи, если захочешь.
– Обязательно, – я встала.
– А еще я, знаешь, что думаю? Что ты не просто так ко мне пришла, потому что ничего на свете не бывает случайно. Я как увидела тебя, сразу поняла, что мы подружимся. Бывает, видишь человека, и кажется, что ты его знаешь. Я поэтому так много разговариваю. С чужими не умею, а с тобой очень легко.
По правде говоря, от ее сумбурной болтовни мне тоже стало заметно легче.
– Ой, подожди! – Настя вскочила и убежала к кассе, а вернулась с маленькой синей подушечкой в руках. – Держи, это подарок. Мы их раздаем при покупке больше пяти тысяч, но ты просто так бери. На память.
– Ты купила подушку? – удивилась мама.
– Мне ее просто так дали. В магазине акция была.
– Удивительно, – она покачала головой. – Обычно ничего не дают, только отнимают. Ты уверена, что тебе за нее не придется выплачивать пожизненный кредит?
Глава 7
Тоня
Всю дорогу в электричке Леха развлекал нас забавными историями про свою дачу, школу, друзей и девушек, так что мы с Сашей смеялись не переставая. Часть этих баек правда была позаимствована из Интернета, но рассказывал он здорово, и Якушин быстро оттаял. А я неожиданно поняла, что рада Лехиной компании. Пусть Саша и был моим другом, но какая-то недосказанность между нами все же висела: будто то ли я ему что-то должна, раз он обратил на меня свое драгоценное внимание, то ли он мне за то, что я долго и безответно его любила в школе.
Лехе же удалось так захватить наше внимание, что всю дорогу мы разговаривали только с ним. Он был из тех, с кем находишь общий язык легко и сразу.
Раскованный, обаятельный, шумный и при этом не доставучий.
Ни я, ни Якушин не отличались особой общительностью, однако Лехе этого не требовалось, и как только первоначальный конфликт благополучно разрешился, он моментально превратился в нашего «доброго друга».
– Злая колдунья предсказала королю, что, когда его дочери исполнится девятнадцать, она уколет палец веретеном и умрет. И тогда король, чтобы спасти принцессе жизнь, отрубил ей все пальцы.
Смеялся Леха громко и заразительно, на весь вагон. Люди рядом невольно улыбались.
– Я тоже хочу быть доктором, – воскликнул он, услышав, что в группе у Якушина всего четыре парня. – Нет, правда, я бы, может, тоже в мед пошел, но химичка меня ненавидела. Она старая, вредная и шуток вообще не понимает. А ты в морге был? Ну и как? Я, кстати, тоже реальный труп видел. Мне не понравилось. Но ради девчонок в белых халатах я бы, может, и перетерпел.
После электрички пришлось еще ехать на автобусе. Мы сошли на одинокой, нещадно исписанной граффити зеленой остановке. Чуть поодаль виднелись высокие бетонные заборы, а по другую сторону дороги простирались дикие, поросшие бурьяном поля.
Поднимая с обочины столбы пыли, автобус покатил дальше, оставив нас озираться по сторонам.
Солнце пекло. На небе ни облачка. От асфальта шел такой нестерпимый жар, что резиновые подошвы на кедах начали плавиться. Ветра не было, а каждый вздох обжигал легкие. Попробовав закурить, Леха тут же выбросил сигарету.
Из спасительной тени глухой остановки крепко несло мочой и пивом. Вокруг все словно вымерло.
Якушин достал из рюкзака бутылку с водой, и мы по очереди молча пили из нее, после чего Леха вылил остатки себе на голову.
Из-за слепящего солнца электронная карта на телефоне Якушина едва просматривалась, и разобрать красный пунктир проложенного маршрута оказалось не так-то просто. Низко склонившись над экраном, парни долго пытались разглядеть хоть что-нибудь.
Мне же неожиданно позвонил Марков и сказал, что он «так и быть» может съездить со мной в «эту глушь». Я ответила: «Поезд ушел», и он принялся возмущаться, что я не должна обижаться, поскольку ему нужно было время все обдумать. А как услышал о Якушине, заявил, что мы его кинули. Ведь он тоже не прочь свалить из города.
Закончив разговаривать, я обнаружила, что мы идем по засыпанным щебнем плитам мимо высоченных бетонных заборов. За ними остервенело заходились собаки, а в воздухе стояла такая едкая вонь, что пришлось зажимать нос.
– Срежем, – пояснил Якушин. – Тут через поле можно пройти. А если в обход тащиться, то два километра.
Он принялся совать мне под нос электронную карту и что-то объяснять, но выслушать нормально никак не получалось, потому что нас облепили непонятно откуда взявшиеся мошки и слепни.
– Там свинарники, – яростно отмахиваясь, сообщил Леха.
– Или коровники, – предположил Якушин.
– Не, – Леха со смаком прибил на его локте слепня, – точняк свинарники. Коровы по-другому воняют. Кстати, знаешь, как скрестить корову со свиньей?
– Ну, – Якушин потер ушибленное место.
– С помощью мясорубки.
Леха весело рассмеялся и от души шлепнул меня по спине. Получилось больно. Я резко развернулась, но он предусмотрительно отскочил.
– Ты вообще с ней поосторожнее, – усмехнулся Якушин. – Не смотри, что мелкая. Двинет – мало не покажется.
– Так я со всей осторожностью. Почти не коснулся.
– Вообще не касайся, – строго предупредила я. – Никак.
– Между прочим, никто не жаловался, – Леха нагло подмигнул, кинул в меня репейник и снова яростно замахал руками.
Наконец заборы кончились, и песчаная дорога пошла под уклон. Нашим глазам открылся пожухший от жары желтоватый луг. За ним – узкая полоска леса и аккуратные острые крыши домиков. Мы вышли на хорошо утоптанную тропинку.
В траве как полоумные стрекотали кузнечики. Но мошкары стало меньше, и дышалось намного легче, хотя пить все равно страшно хотелось, а воды у нас больше не было. Влажная майка прилипла к лопаткам, а кончики волос к шее, и от этого она постоянно чесалась.
Якушин расстегнул рубашку, Леха намотал футболку на голову и уже грозился снять штаны, как вдруг внизу, неподалеку от леса, мы увидели длинноволосую стройную девушку в коротком белом платье.
Девушка раскидывала руки в стороны и кружилась. Вокруг нее беззаботно скакал золотистый ретривер. Идеалистически-киношная картина.
Леха присвистнул.
– Красота какая.
Якушин промолчал, но на пару секунд заинтересованно приостановился. И они оба, не сводя с девушки глаз, пошли значительно быстрее.
Меня же упорно не покидало чувство, что эта луговая нимфа заметила нас еще раньше, потому что от этого ее беззаботного порхания уж слишком веяло театральной самодеятельностью. Однако парни, похоже, этого не поняли: у обоих, как по команде, выпрямились спины и расправились плечи. Леха стянул футболку с головы, Якушин между делом застегнул рубашку. Последняя надежда на то, что девушка окажется страшной и мы спокойно пройдем мимо, развеялась, как только она обернулась и с любопытством взглянула на нас.
Собака для приличия тявкнула и завиляла хвостом.
– О! Привет! – в Лехином голосе прозвучала такая радость, будто перед ним его старая знакомая, и они сто лет не виделись. – Мы тут немного заблудились. Деревню одну ищем. Поможешь?
Внезапно широко разулыбавшись, девушка кивнула. Лицо у нее было гладкое, загорелое, светло-серые глаза круглые, удивленно-распахнутые, волосы прямые, светло-каштановые, с выгоревшими на солнце прядками, а улыбка странная: нечто между блаженной гримасой буддистского адепта и кровожадной ухмылочкой Харли Квинн.
Леха пихнул Якушина локтем. Тот отмер и суетливо полез за телефоном. Леха попытался забрать у него трубку, но Якушин не отдал и, подойдя к девушке вплотную, стал показывать карту из своих рук.
То и дело убирая занавешивающие экран волосы, девушка начала объяснять, где мы находимся, но Леха, моментально пристроившийся за ее плечом, пока она говорила, на карту ни разу не взглянул.
– Деревня на той стороне. Вам лучше идти напрямик, через коттеджи. Там забор с калиткой, но она часто бывает открытой. Пройдете по прямой, и за ними, сразу после шлагбаума, будет деревня.
– А если калитка заперта? – спросил Леха.
– Тогда можно коттеджи обойти, но это дольше.
– А перелезть через калитку можно?
Она медленно повернула голову в его сторону и посмотрела будто бы с осуждением, но на самом деле с интересом.
– Можно, но там охрана иногда ходит.
– А как открыть эту калитку?
– У тех, кто живет в коттеджах, есть свой ключ.
– А ты из коттеджей?
– Ну да.
– Значит, у тебя есть ключ?
– Значит, есть.
– Тогда, может, ты просто нам откроешь?
– Может, и открою, – она кокетливо встряхнула волосами.
Было ясно, что Леха ей уже понравился.
– Классный пес, – нарушил их милую беседу Якушин.
С видом заправского кинолога он присел на корточки и, чуть прищурившись, принялся разглядывать собаку.
– Это девочка, – сообщила нимфа. – Малаша. Но по паспорту – Матильда.
– Клубная, значит, – Якушин понимающе кивнул.
Заметив, что внимание людей переключилось на нее, Малаша схватила в зубы мяч и, призывно глядя Якушину в глаза, завиляла хвостом. Он протянул ладонь.
– Черт! – вдруг громко воскликнул Леха и схватился за лицо.
– Что такое? – девушка обеспокоенно подалась к нему.
– Кажется, мошка в глаз попала.
– Лучше бы в рот, – Якушин кинул мяч собаке, и та помчалась его ловить. – Это лабрадор?
– Золотистый ретривер. Занимает четвертое место в списке самых интеллектуальных пород.
Леха глубоко и шумно втянул воздух:
– Классные у тебя духи.
– Шампунь, – поправила она. – Я духами не пользуюсь.
– Тебе вообще сколько лет?
– Девятнадцать, а что?
– Замечательный возраст!
Наблюдать за их заигрываниями было забавно, но не на такой жаре.
До лесной полосы и калитки, о которой шла речь, оставалось совсем немного, и я успела дойти почти до конца поля, когда в спину раздался громкий свист.
Обернулась – догоняли уже втроем.
– Куда учесала? – окликнул Леха.
– Я тороплюсь. В случае чего и обойти могу.
– Вообще у нас по одному лучше не ходить, – сообщила нимфа, с любопытством разглядывая меня.
– А сама-то?
Она тут же отвела глаза и глупо рассмеялась.
– Я с собакой.
– А что у вас? – заинтересовался Леха. – Как обычно? Маньяк, педофил, все дела?
– Да нет, просто парня одного в карьере нашли. Полиция приезжала. Говорят, кто-то нарочно столкнул. Теперь все боятся.
– Ужасы какие, – Леха притворно приложил ладонь ко рту, но по глазам было видно, что прикалывается.
– Тебя как зовут? – спросил ее Якушин.
– Алена.
– А я Саша. Значит, у вас тут карьер есть? Я бы искупался.
– У нас тут целых два карьера. Один хороший: огромный и чистый, а второй, чуть подальше, – полупустой и каменистый. В него Гриша и упал. Папа говорит, оттуда для асфальтового завода песок возили. Так вот и осталось с восьмидесятых годов.
– О да! – оживленно подхватил Леха. – Веди нас туда скорее.
– Это там, – Алена показала в сторону леса.
– Так что? Ты нас проводишь? – не унимался Леха.
Мы подошли к открытой калитке.
– Я думала, вам в деревню нужно.
– Разок окунемся, а потом в деревню, – Якушин с надеждой посмотрел на меня. – Ты не против?
Но я еще рта не успела открыть, как Алена торопливо согласилась:
– Ладно, ждите здесь. Сейчас только собаку заведу.
Быстрым шагом она почесала по ровной асфальтированной дороге вдоль одинаковых симпатичных домиков-коттеджей. А как только отошла на приличное расстояние, Леха тут же стал высказывать Якушину:
– Вот не пойму, чего ты лезешь? Ясно же, что у нас любовь с первого взгляда.
– Это ты лезешь, – спокойно отозвался Якушин. – Она просто воспитанная и не может прямо сказать, чтобы ты отвял со своими дешевыми подкатами.
– Серьезно? – Леха заносчиво хохотнул. – Это ты себя так успокаиваешь?
– Короче, – перебила его я. – Вы пока погуляйте, искупайтесь, может, еще чего успеете, а я пойду. Потом просто позвоните. В крайнем случае, встретимся у дома Амелина.
Якушин недовольно покачал головой:
– Тогда давай мы тебя сначала проводим, а потом пойдем купаться.
– Шлагбаум видишь? – Впереди в самом конце дороги едва различимо виднелась маленькая красно-белая полоска, перегораживающая дорогу. – Деревня сразу за ним. Думаешь, заблужусь?
Саша с сомнением посмотрел в сторону шлагбаума, затем на меня.
– Точняк, заблудится, – закивал Леха. – Иди проводи.
– Это ты ее маме расписку кровью давал, а я здесь на добровольных началах.
Леха положил руку мне на плечо и крепко сжал.
– Тогда не рыпайся. Просто стоим и ждем. Она сейчас вернется.
Я решительно высвободилась.
– Мне не нравится ваша фея. И ждать ее я не собираюсь. И уж тем более не пойду на карьер. Я сюда по делу приехала.
– Ну хорошо. – Якушин проверил телефон. – Связь есть. Тогда созвонимся.
Леха помахал рукой.
Все дома в коттеджном поселке были типовые, отделанные светлым сайдингом, как из какого-нибудь голливудского сериала: два этажа и маленькое круглое окошечко под крышей. Вместо привычных глухих заборов дворы огораживали низенькие чугунные ограды с вензелями.
За шлагбаумом дорога упиралась в лес, затем резко сворачивала вправо и, чуть петляя двумя раскатанными колеями, поднималась в горку. На холме виднелись хмурые серо-коричневые бревенчатые домики с крашеными мансардами. Вдоль обочины тянулся редкий, ничего не огораживающий штакетник. В некоторых местах за ним трава была скошена, а кое-где виднелись нежные островки ромашек.
Дорогу мне перебежал серый полосатый кот. Настороженно остановился, сверкнул желтыми глазищами и, вздыбив шерсть на загривке, огромными скачками умчался в кусты. Перед одним из домов прямо из земли торчал огромный толстый кран. Где-то закукарекал петух.
Двадцать восьмой дом искать не пришлось. На дощатом заборе сохранился зеленый почтовый ящик с номером. Но и без него я бы смогла узнать этот дом.
Приземистый и широкий, разделенный на две половины. С резными наличниками на зашторенных окнах слева и мутными, пустыми окошками справа. На каждой стороне свое крыльцо. Правое – высокое, огороженное перилами, на левом – только пара ступенек и два покосившихся столбика.
С тех пор как пьяный водила-сосед убил своего пасынка, Костина бабушка выкупила соседскую часть, но там так никто и не жил. Раньше Амелину постоянно чудился голос того убитого мальчика, но в последнее время он стал забывать об этой истории.
Костя часто рассказывал о своем детстве здесь. Это были странные истории. Немного страшные, немного волшебные, немного грустные. Об одноглазой, никогда не засыпающей лошади. О звездном тумане, что он собрал в банку из-под малинового варенья, и тот светился в темноте. О ходивших по дворам и продававших шерстяные пледы цыганках, которые чуть было не увели его с собой, пообещав молодость без старости и жизнь без смерти. О лисьем черепе, зарытом рядом с Деревом желаний.
А еще о том, как ему лечили горло пчелиными сотами и спрятавшаяся в одной из них пчела укусила его в язык. И о том, как все вещи начинали с ним разговаривать, стоило только бабушке уйти из дома. Мне нравились эти истории.
Так в задумчивости я простояла несколько минут, и все это время дом тоже будто бы смотрел на меня сквозь траурно задернутые шторы. Настороженно и с подозрением.
Из Москвы все казалось естественным и простым. Словно стоит мне сюда приехать, как сразу все разрешится и встанет на свои места. Словно дело только во мне, и смерть Костиной бабушки – хоть и печальное, но рядовое жизненное обстоятельство.
Однако чем дольше я пребывала в раздумье, тем сильнее чувствовала себя эгоистичной и глупой. Нужно было обязательно предупредить. А что, если Мила выставит меня за дверь? Она меня на дух не переваривала. Впрочем, это было взаимно.
Неизвестно, куда бы завели эти размышления, если бы в соседнем дворе не послышались голоса. Я быстро распахнула незапертую калитку, пробежала по мощеной дорожке, заскочила на крыльцо и, сделав глубокий вдох, постучала в дверь.
Немного подождала и постучала снова. Потом еще и еще. Но в доме стояла мертвая, немая тишина. Подергав дверную ручку, я спустилась, обошла дом и прошлась по двору.
Там оказалось все очень аккуратно и ухоженно. Яркие клумбы с цветами, усыпанные ягодами кусты черной смородины и крыжовника, несколько грядок с зеленью, в стеклянных теплицах виднелись плетистые заросли.
На растянутой между яблонями веревке сушилось белье. Две белые наволочки и черная футболка с Кори Тейлором в одноглазой маске.
Посидев немного на лавочке под яблоней и съев пару осыпавшихся и очень вкусных яблок, я снова вернулась на крыльцо и постучала. Но с тем же успехом.
Сюрприз определенно затянулся, и я уже достала телефон, чтобы позвонить, как неожиданно на улице появилась русоволосая, широколицая женщина в летнем халате. Утиной походкой она ковыляла по дороге, а заметив меня, остановилась и крикнула:
– Вы журналистка?
Я помотала головой.
– А кто?
– Знакомая.
