Штурман кинулся вслед и догнал капитана на корме, как раз чтобы увидеть, как из тумана, разрывая снежную пелену, сияя огнями, появляется высокоскоростной катер береговой охраны, ощетинившийся пулеметным установками на носу.
Штурман ахнул.
Патрульные сторожевые катера этой серии обладали улучшенными мореходными качествами в условиях сильного волнения и дополнительно оснащались ракетным комплексом с управляемыми ракетами. Такие катера использовались пограничной службой в операциях для борьбы с контрабандистами и диверсионными группами.
– «Судно „Ламантин“ остановитесь! Судно „Ламантин“ остановитесь и приготовьтесь к швартовке!» – донёсся приказ, усиленный громкоговорителем.
– Блеф! – фыркнул Джек. – Швартовка при такой волне?..
Он развернулся и заспешил назад. На капитанском мостике рулевой разворачивал балкер, постепенно отводя судно от границы льдов.
Пограничный катер неотрывно следовал за ними.
Внезапно капитан прислушался: к шуму двигателя, реву ветра, грохоту волн и звукам громкоговорителя добавился новый звук. Неясный гул уловили и штурман с рулевым. И вот уже рокот, сначала слабый, но постепенно нарастающий, позволил определить его источник: вертолетные лопасти. Тарахтение усилилось. Громкий стук винтов слышался уже над самой головой.
Вертолет!
По палубе с неба зашарили световые лучи прожекторов.
– Откуда тут вертушка?! – воскликнул рулевой.
– Лёш, ты дебил?! – взорвался штурман. – Тут атомный флот базируется! Повсюду авианосцы!
– Суки! – разъярился Джек.
Он подбежал к оружейному ящику, выхватил ружье и принялся заталкивать патроны. Штурман повернулся на звук и оторопел. Капитан метнулся на палубу.
– Куда?! – Штурман схватил Джека за руку, пытаясь выбить ружье.
Капитан вырывался. Они вывалились на палубу в свет прожекторов. Джек вскинул ружье и тут же, взвыв от боли, уронил его. Пуля, выпущенная снайпером из вертолета, раздробила приклад капитанского ружья. Среди эмоций страха, злости и растерянности у штурмана невольно промелькнуло восхищение мастерством стрелка: выбить ружье, стреляя из движущегося объекта по цели, также находящейся в движении, и не ранить их с капитаном!.. Долбанные коммандос!
Тем временем вертолет завис над сухогрузом и выбросил трос, по которому, скользя быстрыми привидениями в маскировочных комбинезонах, десантировались на корабль бойцы. Достигнув палубы, они отбрасывали обвязки, и рассредоточивались по кораблю.
Через несколько минут все было кончено.
Экипаж, включая матросов, согнали на палубу и, заковав в пластиковые наручники, положили лицом вниз. Корабль остановили и, выбросив швартовы, состыковали с подошедшим патрульным катером. По соединившему суда трапу на балкер поднялись пограничники и отпустили вертолет. Десантники контролировали обстановку, держа экипаж на прицеле.
Капитан приподнял голову и тут же получил чувствительный тычок армейским ботинком в затылок.
– Так-так, – услышал он через секунду. – И кто из господ флибустьеров капитан Протасов?
– Я, – сказал Джек палубе, не рискуя оборачиваться.
– Поднять! – распорядился голос.
После захвата корабля пограничники включили освещение на полную и капитан, щурясь, рассмотрел обладателя голоса. Это был худой и подтянутый гладковыбритый мужчина средних лет, в форме со знаками отличия полковника ФСБ. Яркий свет, заливающий палубу, искажал цвета и казавшиеся белыми, сверкавшие сединой коротко стриженые волосы полковника резко контрастировали с коричневыми бровями.
– И что же вы, капитан, так корабль затемнили? – ехидно поинтересовался полковник.
– Экономим, – процедил капитан.
Он хотел было сплюнуть кровавую слюну, но сдержался. При задержании военные не сильно церемонились с судовой командой, которая сейчас лежала вокруг него, приходя в себя от ударов. На Джека же, угрожавшего десанту ружьем, пришелся основной горячий прием возмущенных невежливой встречей пограничников. Капитан извернулся и вытер стекающую с виска на подбородок кровь о плечо.
– Понимаю, – протянул седой. – А убегали от береговой охраны зачем? Вынудили нас ловить вас тут, мы вот катер льдиной поцарапали, – с сожалением заметил он. – Придется красить.
– Мало ли пиратов ходит! – сдерзил Джек.
– Разумеется, – подтвердил полковник. – Места-то гиблые, нехоженые, всегда здесь торговые караваны грабят. – А предупреждение по УКВ вы, конечно, не слышали?
– Нет.
– Ну а в вертолет зачем стреляли?
– Нервы.
Полковник прищурился, сдерживая порыв гнева, но взял себя в руки и улыбнулся.
– А на север вы махнули, потому что решили на островах выходные провести, да? На островах Франца-Иосифа? – продолжил он издеваться.
– Заблудились.
– Ах, какая неприятность! А должны были куда направляться? – полковник сделал паузу и протянул руку назад. Военный подскочил к нему и отдал маршрутный лист, изъятый из рубки во время обыска «Ламантина». – Смотрю: судно следует в порт Архангельска с грузом металлолома. Что, в норвежских водах пункт приема вторсырья открыли?
Полковник демонстративно поднял ладонь козырьком над глазами и повертел головой.
– Не вижу что-то. Майор, прибор ночного видения!
Оборудование молниеносно образовалось в руке полковника. Закрепив его на голове, он вгляделся в темную морскую гладь.
– Вижу только уходящий норвежский корабль в водах Норвегии. Наверное, тоже заблудился. Такой туман стоит ведь, – посетовал он.
Джек повернулся в сторону моря. Ему показалось, что какие-то слабые огни и очертание судна действительно мелькнули сквозь пелену снега, но туман опять сомкнулся завесой и в море снова воцарил мрак.
Полковник снял прибор и повернулся. На этот раз на лице его уже не было улыбки.
Джек внутренне напрягся.
– А везёте вы вторчермет?
Капитан пожал плечами, насколько позволили связанные за спиной руки.
– Вот и славно, что мы во всём разобрались, – подытожил полковник. – Последняя просьба. Вижу, у вас балкер с бортовым разгрузочным оборудованием. Вы же не будете возражать, если мы чисто формально груз посмотрим. Начальство, понимаете, требует отчетов. Служба…
Не дожидаясь ответа, он отдал распоряжение, и уже через мгновение служащий береговой охраны, управляя стрелой с грейфером, перекладывал металлолом с одного края палубы на другой.
– Ой, что это? – преувеличенно удивился полковник, заглядывая в получившийся «раскоп».
Очередной заход ковша обнажил усиленную упаковочную пленку, покрывавшую ровные кубические фигуры. Кубы были надёжно закреплены крепкими металлическими тросами.
Полковник махнул подчинённым и вниз спустились пограничники. Открепив тросы, они надрезали пленку с одного края. Показалась обрешётка, скрывающая содержимое, стоящее на деревянных паллетах.
– А вон, там и ломик валяется, – услужливо подсказал полковник подчинённому, указывая пальцем куда-то в груду металлолома.
Ящик вскрыли. В нем тускло засветились слитки покрытого патиной серебристого металла, уложенные слоями.
– Ну и как вы, мой капитан, это объясните? – картинным жестом обвел «это» полковник и повернулся к Джеку.
– Груз титана. Не запрещено.
– Ага, не запрещено. Хотя странная тенденция – сдавать титан в металлолом, не находите? Да ещё несколько тонн, – на глаз прикинул полковник. – Прекрасных, штабелированных, свежих отливок… Что-то он для титана желтоват.
Джек шмыгнул замёрзшим носом. Кровавая юшка, капавшая из ноздрей, свернулась и засохла на усах, нос отёк, стало трудно дышать. Джек решил в дальнейшем использовать для дыхания рот и влажное облачко вырвалось из рта:
– Окислился.
– Понятно. Да это и не наше дело, как хозяйствующие субъекты распоряжаются своим металлом, – хмыкнул полковник. – Один момент, только проверим слитки. Всегда, знаете, возим портативную лабораторию на этот случай.
Пока с катера несли ящик с реагентами, Джек медленно вдыхал и выдыхал морозный воздух, стараясь успокоиться. Погранцы изображали чёртово шапито! Аж передвижной химинститут притащили. Что они ищут? Явно им что-то известно. Не дай бог, перехватили разговор с норвежцем… Знать бы, кто сдал «Ламантин». И о чем его не предупредил Большаков? Вот кому бы башку открутить…
Голос полковника грубо вернул капитана к действительности.
– Незадача. Экспресс-анализ показывает, что в слитках не титан.
Джек уставился на полковника.
Тот перестал притворяться и принялся холодным тоном перечислять:
– Попытка контрабанды в особо крупных размерах редкоземельного металла, запрещённого к вывозу за рубеж. Проход линии особо охраняемой территории. Попытка незаконного пересечения норвежской границы. Вооруженное сопротивление при задержании. – Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного, и подытожил: – Капитан, у вас больши-ие, о-о-очень большие неприятности.
9
Юнна Уци в последний раз прошла по залу, довольно осмотрела результат своих трудов, поправила и так идеально висевшую хвойную гирлянду и вытерла ладони о переднюю поверхность джинсов. Фойе Музея изобразительных искусств поражало великолепным новогодним убранством, и все это сотворили Юнна и ее маленькая команда за рекордно короткое время. Одному богу известно, почему Светлана Сомова выбрала для украшения своего благотворительного аукциона флористическую студию, открытую Юнной, малоизвестным дизайнером, только начинающим свой путь к восхождению на олимп цветочного декораторства, но звонок из фонда Сомовой перевернул в жизни Юнны все. Это был шанс запомниться и закрепиться в кругу самых взыскательных – и самых богатых! – клиентов, и Юнна не собиралась этот шанс упустить. Мысленно вознеся благодарственную молитву судьбе, христианскому богу и даже саамским богам своей лапландской прабабушки, Юнна с энтузиазмом принялась за декорирование зала. Строго говоря, помещение не было залом, это было огромное фойе музея, с колоннадой, широкой мраморной лестницей и конусовидной стеклянной крышей. Предстояло на один день превратить это утилитарное пространство, служащее пунктом перераспределения посетителей по окружающим залам, в благородное место проведения рождественского аукциона, украшенное живыми цветами и природным декором. И Юнна, по ее мнению, с этим справилась.
До сих пор клиенты Юнны в зимнюю пору традиционно выбирали букеты и дизайн интерьеров в рождественской красно-зеленой гамме. Светлана Сомова пожелала придать мероприятию атмосферу полярного Севера. Эстетика заснеженных горных вершин и чистейших сияющих льдов вдохновила Юнну на эксперименты с холодными тонами. Много белого, серебра, фиолетовые и изумрудные цвета Северного сияния, нежный розовый, приглушенный бежево-серый, добавить блеска глиттера и зеркального глянца, смешать, но не взбалтывать!
Свежесрубленная и доставленная самолетом седая голубая ель, установленная в зоне фотоколла с цветочной «стеной», украсилась серебристыми лентами, стеклянными прозрачными и пастельными шарами, «рождественскими звездами» —живыми цветами белой пуансеттии, и гирляндой, маленькие диодные лампочки которой дали нежное молочное свечение. На лестнице стояли керамические необожженные горшки с метровыми елочками и хвойниками поменьше. Перила украшали живые еловые гирлянды с вкраплением шишек, коричных палочек, игрушек и шаров, свисающих на бечевках. Похожие инсталляции из маленьких деревянных животных, веточек хвои, цветов, камешков и прочих природных даров декорировали столики, накрытые скатертями и установленные по всему центру зала-фойе. Дополняли сервировку сверкающий хрусталь бокалов, белейший костяной фарфор и начищенное серебро лаконичных столовых приборов – предполагался ужин-фуршет с шампанским. Разумеется, нельзя было использовать восковые свечи, все-таки – действующий музей, с картинами стоимостью на многие миллионы, начальственную даму из музейных, приставленную к Юнне, кондрашка бы хватил, но на такой случай у Юнны имелись искусственные свечки-фонарики на батарейках. Вышло даже лучше. Они стояли на столиках маленькими светлячками, чей блеск искрами отражался в хрустале и серебре. Грандиозные цветущие шапки белых горшечных амариллисов окружали место расположения камерного скрипичного оркестра, музыканты которого сейчас настраивали инструменты и переругивались, репетируя партии. Ветки падуба остролистного с кожистыми колючими листьями, но без ярких ягод, завершали флористический шедевр Юнны. Декор интерьера был роскошным, стильным, но не вызывающим. Если это не путевка в жизнь, то что тогда путевка?
Скоро должны были начать собираться гости и Юнна поспешила покинуть зал. Через несколько часов ей с командой предстояло разобрать зимнее великолепие: благотворительный фонд Светланы Сомовой арендовал часть музея лишь на несколько вечерних часов выходного для музея дня, завтра ничто не должно было выдать ранним посетителям выставок примет вчерашнего мероприятия.
* * *
– Это для вас, – хостес ловко нацепила Райенвальду на лацкан пиджака маленькую хвойную веточку на серебристой прищепке с изящным логотипом фонда. Девушка еще раз сверилась со списком и объявила: – Ваш столик – номер тридцать два, сейчас я вас к нему провожу.
– Спасибо, это совсем не обязательно, я хотел пройтись по залу, – ослепительно улыбнулся следователь. Когда он приехал, зал уже наполовину заполнился гостями, посмотреть на которых Райенвальду хотелось вблизи.
– Разумеется, – согласилась хостес, – Приятного вечера!
Следователь обошел девушку и влился в толпу.
Мало кто сидел за своим столиком, приглашенные предпочли гулять по залу среди колонн, общаться, демонстрировать свои наряды и смотреть на чужие. Оркестр наигрывал что-то легкое, из Вивальди. С ним по громкости соперничал умеренный шум, состоящий из гула голосов, звуков открываемых официантами бутылок и звона бокалов – часть посетителей предпочла отметить праздник и встречу игристым.
Райенвальд медленно обошел колонну, увитую хвоей, запорошенной искусственным снегом и белыми цветочками, и оглядел пространство. Всё блестело, искрилось и сияло вокруг – декор, фонари, гирлянды, свечи, посуда, блестки на одежде гостий, голые плечи, декольте и бедра в умопомрачительных разрезах вечерних платьев. Приглашенные делали селфи, фотографировали друг друга и беспрестанно снимали ролики для социальных сетей. В столичном светском обществе бытовала примета: если ты не выложил фото и видео с мероприятия в свой аккаунт, считай, не был на мероприятии. А рождественский аукцион Светланы Сомовой давно имел статус ежегодного события «хай-класс», куда стремились попасть многие, но звали лишь избранных. Райенвальд был немало удивлен приглашением от самой хозяйки вечера, но списал это на эмоциональное потрясение от смерти тренера. Тем не менее, воспользоваться приглашением следователь не преминул, в расчете на то, что любая, даже самая, на первый взгляд, несущественная информация в этом мутном деле может оказаться важной зацепкой.
– Перестань липнуть к Петросовой, ты меня позоришь! Все спалят, что она твоя любовница! – зло зашипел женский голос за спиной. – Ты с женой сюда пришел!
Райенвальд оглянулся и с удивлением обнаружил чету актеров. Отношения мужа и жены, происходящих из почтенных артистических династий, слыли в обществе и в прессе образцом многолетнего идеального брака. Следователь усмехнулся и отошел за колонну, чтобы не смутить ненароком пару.
Оркестр перешел с Вивальди на что-то более бравурное.
Следователь обогнул еще одну колонну, миновал колоннаду, пройдя по ее внешней стороне, и вышел слева от мраморной лестницы. Здесь он обнаружил невысокую каменную подставку, на которой стояла переносная ювелирная витринка с запертой стеклянной крышкой. Возле объекта скучал мужчина в темном костюме. По напряжённой позе и «рабочему» выражению лица было очевидно, что это охранник. Заинтересовавшись, следователь приблизился к витрине и заглянул внутрь. Под стеклом на мягкой подложке покоилось изящное ювелирное изделие. Павлинье перо из серебристого металла с «глазом» из очаровательного переливчатого зелено-синего камня, отшлифованного, словно карамель.
– Шикарно! – за спиной Райенвальда женский голос не сдержал вздох восхищения. – Папочка, ты же купишь мне эту брошку?!
Следователь обернулся и оглядел подошедшую пару. В мужчине он признал известного адвоката, построившего карьеру на бракоразводных процессах киношного истеблишмента и звёзд эстрады. Молодая женщина была следователю незнакома. Как трактовать покровительственные объятия адвокатом своей спутницы Райенвальд пока не определился. Обнимать за плечи тот мог с равной степенью и великовозрастную дочь и молодую «трофейную» жену.
– Да, тонкая работа, – подтвердил адвокат, склонившись над брошью.
– Это лот для аукциона? – догадался Райенвальд. Он старался не сильно глазеть на – в прямом смысле выдающийся – выдающийся далеко вперёд декольтированный бюст женщины. – Вам пойдет, к платью и… вообще.
– Слышишь, папочка? – просияла спутница адвоката. – Эта брошечка обязана стать нашей!
– Изделие из коллекции Светланы Сомовой, – поправил очки в проволочной оправе адвокат.
– Именно! – подтвердила женщина. – Это же как знак качества!
– Светлана коллекционирует броши? – спросил следователь.
– Она собирает опалы! – воскликнула женщина.
Адвокат покивал.
– У Светы одно из самых выдающихся собраний в нашей стране. Это перо, к примеру, состоит из эфиопского Павлиньего опала в белом золоте с чернением. Чудо, что она решила пожертвовать такую инвестиционную вещь.
– А что, опалы растут теперь в цене? – уточнил Райенвальд.
– Уж не дешевеют точно, – адвокат приобнял спутницу за талию, отводя от витрины. – Какие-то подоступнее, какие-то баснословно дорогие. Редкие прекрасные вулканические камни, капризные, нежные, склонные к образованию трещин, чувствительные к влажности.
– Их обязательно нужно носить, чтобы не высохли, – вставила женщина.
– Да, – прищурился адвокат. – Всего-навсего диоксид кремния и вода, а как восхищает. Старший Плиний считал опал посланником небес, объединившим в себе красоту всех существующих на земле самоцветов.
– Как поэтично, папочка!
Рука адвоката сползла с талии женщины в зону, окончательно убедившую Райенвальда, что «дочь» мужчине не дочь. Следователь усмехнулся про себя, сохраняя лицо игрока в покер. Светские порядки московских гостиных начинали его развлекать.
– О-о-о! – практически простонала адвокатская спутница.
Райенвальд проследил взглядом, куда она смотрит, и на секунду тоже оцепенел.
По мраморной лестнице спускалась Светлана Сомова. Следователь видел ее второй раз в жизни и контраст с первым – в домашней обстановке, непритязательно одетой – впечатлил его, привыкшего контролировать эмоции. Сейчас вниз сходила королева. В черном длинном бархатном платье, облегающем идеальную фигуру от подбородка до пола, открывающем лишь кисти рук и лицо, она напомнила об африканских эбеновых статуэтках. При движении ткань натягивалась, обтекала фигуру, на мгновение откровенно очерчивала то, что скрыто, и возвращалась на исходную, снова прятала тело, оставляя работу воображению наблюдателей. Сходство с древними царицами подчеркивало широкое круглое серебристое колье-воротник, резко выделяющееся на угольном бархате. Искусное плетение тонких белых металлических нитей напоминало морозные узоры на стекле. Металл обрамлял большие гладкие переливчатые камни. Такие же камни украшали парные браслеты-наручи на запястьях, венчая длинные рукава платья. Волосы Сомова заколола наверх, выпустив пару прядей у лица. Пряди выделили точёные скулы и подчеркнули длинную шею.
Райенвальд непроизвольно сглотнул. Посмотрев на адвокатскую чету, он увидел что пара также пребывает под впечатлением от эффектного появления хозяйки вечера. Сомова спустилась вниз и подошла к ним. Поздоровалась. Чмокнула воздух около щеки адвоката и его подруги, обняла их. Протянула руки Райенвальду и душевно пожала его ладонь двумя своими. Зарево зелёных, пурпурных и алых искр вспыхнуло в синих камнях ее браслетов. Перекинувшись парой необязательных фраз, Светлана, улыбаясь, удалилась к другим гостям. На ее спине сверкнула серебристая застежка-молния, разрезавшая платье от шеи до подола.
– Вы видели?! – полушепотом спросила спутница адвоката, обращаясь к обоим мужчинам.
– Да, это было… красиво, – ответил Райенвальд. Очарование спало, он снова стал мыслить трезво.
– Конечно! Это же «Космос»! – по-своему поняла его женщина.
– Ну, наверное… – согласился следователь, не видя причины для такой экзальтации при виде объекта своего пола.
– Вы не поняли, – хмыкнул адвокат. – «Космос» – название опалового гарнитура.
– Я так и подумал.
– Задумайтесь, что вам напомнили эти камни? – адвокат надвинул очки поглубже на нос. – Черно-синяя основа, яркие изумрудные и фиолетовые переливы, струящийся огонь внутри… – подсказал он.
– Глубины космоса? – предположил Райенвальд, поразмыслив. – Галактики. Туманности. Далёкие звёзды.
– Молодец! – похвалил следователя адвокат. – Черные опалы, самая редкая и дорогая разновидность опалов. Отблески возникают из-за преломления света в структуре камня. А у Светланы австралийские кабошоны с рисунком «Катящийся огонь», редкое явление, когда пламя не просто вспыхивает и гаснет внутри, а движется по поверхности. Добавьте сюда основу колье из русского палладия и бриллиантов. Бесценное сокровище!
– Интересно, какова все же цена бесценного сокровища, – озадачился Райенвальд.
– Не меньше полумиллиона долларов, – ответил адвокат.
– Мы не упустим брошь? Может, пора идти за столик? – спутница взяла адвоката под руку.
В зале стало довольно многолюдно, почти все столики были заняты. Аукцион вот-вот должен был начаться.
– Да, конечно, – согласился тот. – Поборемся на аукционе? – снисходительно улыбнулся он следователю, обнажая ряд белых, очень дорогих зубов.
– Вашей прекрасной даме уступлю трофей без боя, – в той же манере ответил Райенвальд и они разошлись.
* * *
Пока следователь пробирался за свой самый дальний от лестницы столик, зазвенел, усиленный микрофоном, хрустальный голос Светланы Сомовой.
– Друзья, я рада приветствовать вас на нашем ежегодном благотворительном аукционе. Это мероприятие стало возможным только благодаря вашему неравнодушию и ответственности. Все вы – потрясающие профессионалы, достигшие высот в своих областях, и я рада, что несмотря на открывшиеся возможности, вы не утратили понимания, как хрупко и сиюминутно человеческое благополучие. Я говорю о жертвах катастроф, в фонд помощи которым пойдут все собранные сегодня средства. Несчастья случаются со многими, но катастрофы опасны тем, что внезапны. В одночасье человек теряет многое, если не все: дом, близких, здоровье… И именно вы, благодаря вашему человеколюбию и отзывчивости, можете подарить надежду таким людям, что они не брошены, что чудеса случаются, что всё ещё будет. Мы приготовили для вас множество чудесных лотов. Спасибо, что откликнулись и пришли, и давайте начнем наши торги!
Она отдала микрофон ведущим и опустилась за столик в первом ряду.
Аукцион начался. Профессиональные ведущие шутили и разыгрывали лоты. Гости пили шампанское, ели разносимые официантами холодные закуски и азартно торговались. Съёмка в короткометражке, ужин со Светланой, какие-то картины, вещи, впечатления и поездки… Павлинью брошь под аплодисменты своей спутницы в жёсткой борьбе выкупил бракоразводный адвокат. Райенвальд не запомнил все призы, предназначенные компенсировать благотворителям потраченные средства, но, глядя на всё происходящее, ещё раз восхитился Светланой Сомовой. На этот раз не ее внешностью и обаянием, хотя идеальная осанка и затылок Светланы, сидящей впереди, у импровизированной сцены-лестницы, то и дело притягивали взгляд следователя, а серебристая «молния» на спине завораживала. Нет, Райенвальд только сейчас в полной мере понял замысел и смысл аукциона. Казалось, что может быть лучше, чем прямая форма пожертвований. Ведь так просто направить деньги сразу в фонд или, что ещё лучше, непосредственно нуждающимся. Но только теперь следователь оценил широту размаха и понимание Сомовой человеческой природы. Подогретые лёгким спиртным и духом конкуренции, селебрити, стремясь не ударить в грязь лицом перед себе подобными, расслабленные атмосферой праздника и элитарного досуга, тратили на благотворительность сотни тысяч, которые никогда бы не перечислили в фонд обычным будним днём, найдя средствам иное применение. По прикидкам следователя сумма пожертвований уже составила под сотню миллионов, а торги ещё не закончились.
Райенвальд задумчиво жевал канапе и крутил в руке мелкого деревянного оленя, украшавшего стол вместе с еловым венком и цветочной композицией, когда к нему подсела запоздавшая пожилая пара. Мужчина предложил даме шампанское, но та отмахнулась. Армейская выправка, гордая посадка головы с элегантно уложенными в прическу седыми волосами и какой-то в целом интеллигентский дореволюционный флер, исходящий от нее, выдавали в даме не просто работницу музея, но явно сотрудника, находящегося ближе к вершине музейной иерархии. Одетая скромно, но сообразно мероприятию, на фоне разнаряженного бомонда она смотрелась как дорогая хрустальная ваза среди бросовых стеклянных пивных кружек. Пара молча смотрела на происходящее, пока мужчина, не выдержав, не заметил:
– А украсили все очень хорошо, зря вы так уж третировали персонал.
– Что?! – шепотом вспылила дама. – Они хотели тут свечи использовать! Если бы не моя бдительность, подожгли бы всё!
– Ну что вы, – примирительно прошептал мужчина, – мы благодарны вам за внимательность.
Дама сморщила нос и сурово посмотрела на спутника, а затем и на следователя. Под ее тяжёлым взглядом Райенвальд смутился, перестал играться оленем и поставил фигурку на место.
Впереди Светлана Сомова, взойдя на ступени, благодарила кого-то за щедрый взнос.
– Достойное дело и скромная молодая женщина, – снова прокомментировал мужчина.
– Дело – несомненно, но «скромная»… Увольте! – фыркнула дама.
– Но почему? – вполголоса взбунтовался мужчина. – У нее закрытый наряд. В отличие от всей этой полуголой публики.
«Действительно, почему?» – подумал заинтригованый Райенвальд.
– Вы совершенно не считываете знаки, скрытые послания, – разочаровалась дама в своем визави. – Посмотрите на это декадентское платье! Эта блестящая «молния» сзади, она же просто вопиет: «Расстегни! Раздень меня!». Это намного более вульгарно, нежели прямая демонстрация декольте и бедер!
Обескураженный такой оценкой, Райенвальд отвлекся от конферанса ведущих и прислушался к беседе за столом. Это не укрылось от внимания дамы.
– Но вы-то, молодой человек, видите послание? – спросила она следователя.
– Несомненно, – подтвердил Райенвальд, сопроводив слова двойным кивком. – Очень вульгарно. Прямо издалека считывается… месседж.
Дама удовлетворённо склонила голову.
– Непонятно, как этих нуворишей пустили в музей, всё-таки храм искусства и… закуски! – возмущенно ткнул пальцем в канапе следователь, с удовольствием съевший до этого несколько штук.
– Как я с вами согласна! – благосклонно посмотрела дама на Райенвальда. – Но, какие времена, такие и нравы. Сейчас всё можно купить.
– Всё, да не всё, – возразил ее мятежный спутник. – Изначально фонд хотел арендовать саму галерею.
– Ну это уж совсем наглость! – вскипела дама. – Выпивать и веселиться среди картин, возле которых дышать страшно, настолько они – история!
– Если бы Сомов настоял, могли бы и выпивать. Под музыку Вивальди! – кажется, мужчине нравилось подзуживать даму.
– Среди картин великого Босха?! – повелась на провокацию дама.
– А почему он мог настоять? – спросил следователь, все более увлекаясь этим разговором.
– Как меценат, – пояснил мужчина.
Райенвальд вопросительно посмотрел на даму.
– Михаил Сомов владеет редким наброском руки Босха и согласился включить его в нашу выставку, – неохотно сказала та.
– В перспективе, может, подарит его музею, по крайней мере такие намеки звучали, – мужчина посмотрел на часы. – Я покину вас, с вашего разрешения, у меня ещё дела в хранилище.
Он ушел.
– А выставка уже идёт? – спросил следователь.
– Готовится к открытию, но разве бы это остановило сию… публику.
– Могло и не остановить, – вздохнул Райенвальд.
– Вы не похожи на этих скучающих декадентов, – сказала дама. – Как вы среди них оказались?
– Я здесь, можно сказать, на работе, – соврал следователь, достал из кармана пиджака удостоверение и, показав даме, снова убрал.
К его везению дама не разбиралась в обязанностях правоохранительных структур и даже обрадовалась.
– А! Всё-таки кто-то из полиции следит за порядком в этом вертепе! – облегчённо выдохнула она. – А то у меня, как у куратора главной выставки сезона, весь вечер душа не на месте. Вдруг кто-нибудь пролезет в выставочный зал и что-нибудь учудит. Знаете, если бы мы с вами проверили галерею, я бы окончательно успокоилась.
– Мне это совсем не трудно, – промолвил Райенвальд, вылезая из-за столика и галантно пропуская даму вперёд.
10
– Говорят, сейчас в моде интерактивные выставки – со светозвуковыми шоу, разными, там… голографическими экранами… – сказал Райенвальд, заходя в выставочный зал.
Его спутница, уже находящаяся внутри, обернулась и, нахмурившись, посмотрела на Райенвальда.
– Подлинное искусство не нуждается в таких дешёвых фокусах!
– Совершенно согласен, – поддакнул следователь. Он с интересом осматривал помещение.
Было уже довольно поздно и, несмотря на отсутствие посетителей (в музее был выходной день), по пути сюда они изредка встречали задержавшихся на службе сотрудников. Здесь же, в отдельном отсеке, отведённом под выставку, царила почти полная тишина. Какие-то звуки все же присутствовали. Слух Райенвальда уловил потрескивание противопожарных датчиков, лёгкие вздохи климатической системы, нагнетающей воздух в вентиляцию, едва уловимое ритмическое тиканье сигнализации и те своеобразные, присутствующие в воздухе энергетические вибрации на грани инфразвука, неслышимые уху и присущие лишь старым домам, сплошь заставленным вещами с историей, и музеям, полным вековых, сотворенных руками человека, артефактов.
Дама, ведущая следователя сквозь анфилады музея, наконец остановилась у дубовой двери, вставила магнитную ключ-карточку в считывающее устройство и набрала код. Замок щёлкнул и двери впустили гостей в святая святых. В помещении пахло выдержанным деревом, металлической стружкой, картоном от упаковочных коробок в изобилии валявшихся на полу, и – стариной. Освещение включилось автоматически, но это был тусклый верхний свет, сродни аварийному. Развешенные на стенах классическим образом, картины тонули в полумраке. Почти все они были защищены пуленепробиваемыми стеклянными коробами. Галерея тянулась далеко вперёд и исчезала во тьме.
– Разве картины не должно быть… видно, – Райенвальд с недоумением обогнул упаковку на полу, на которой было надписано «лампа флюоресцентная».
– Конечно, – согласилась дама, – но выставка ещё не готова, откроется через несколько дней, а пока настраивают освещение для каждой картины индивидуально. Свет будет управляться компьютером с центрального пульта, сейчас же используется режим наибольшего сбережения шедевров. Когда галерея откроется для публики, всё будет идеально.
С этими словами она проследовала вглубь комнаты.
– Это всё – Босх? – спросил идущий за ней Райенвальд.
– Да! Это всё великий Босх, и, как я уже говорила, его картины не нуждаются в привлечении внимания с помощью блесток и мишуры. Достаточно выстроить экспозицию, грамотно создав систему акцентов, и успешно организовать освещение. Нам это в полной мере удалось!
– А что такого сложного – подсветить картину? – удивился следователь.
Дама развернулась на каблуках. Райенвальд отметил, что несмотря на почтенный возраст, она держится на них на удивление легко и изящно.
– Это, молодой человек… Максим, – припомнила она прочитанное в удостоверении имя, – очень нелегкая задача! Свет фактически определяет всё, что вы видите на картине! Слишком сильный или слишком слабый, он нарушит цветовой баланс изображения. Произведения искусства очень сильно меняются от освещения. Организовать превосходный галерейный многофункциональный свет – практически архитектурная задача, требующая высоких инженерных компетенций. Как минимум нужен набор из общих и точечных источников. И везде, везде таятся вызовы: светодиодный прожектор может исказить цветопередачу и сделать цвета блеклыми, галогеновые лампы способны нагреть воздух и вызвать тепловое расширение материала, что недопустимо! Глянцевые работы могут бликовать. Нормальный осмотр произведения обеспечивается бестеневым освещением. Правильное распределение световых потоков зачастую непосильная задача в некоторых музеях. Но не в нашем. Мы используем комбинацию из люминесцентной подсветки, светодиодных светильников, флюоресцентного света и газоразрядных ламп. Над задачами работает технический отдел: профессионалы в области световой калибровки, они применяют разные фильтры, линзы, меняют градус ламп, чтобы получить световое пятно нужной формы и размера. Учитывается всё, даже направление движения потока посетителей. Во-первых, чтобы не ослепить зрителя, большая часть света направляется по ходу движения толпы, а во-вторых, само перемещение зрителей может привести к появлению бликов и мерцаний, это тоже учитывают дизайнеры. И это я уже не говорю о трудностях освещения сложных поверхностей! Освещение стекла, нейтрализация бликов…
Дама перевела дух и этим не преминул воспользоваться Райенвальд, прервавший возникшую паузу вопросом:
– А, кстати, почему все-все картины защищены бронированным стеклом? Они настолько ценные?
– Они бесценные! Вы, наверное, подумали, что это жикле, а это всё – оригиналы!
– Жикле?
– Так называют цифровые отпечатки копий шедевров на холсте, сделанные на высококачественном струйном принтере. Иногда, за неимением возможности выставить оригинал, галереи прибегают к экспонированию жикле. Здесь же вы видите исключительно картины руки самого Босха! Это мировые шедевры, которые мы собирали для этой выставки из разных стран много лет. Согласование шло не просто на уровне музеев или министерств культуры, а практически на уровне правительств! Юлия Владленовна Бальцевич, идейный вдохновитель этого проекта, профессор, ведущий российский специалист-искусствовед по Северному Возрождению, посвятила организации процесса несколько лет, – дама обвела рукой галерею. – Это уникальное собрание произведений из музеев Гента, Брюгге, Лондона, Мадрида, даже Вашингтона, Нью-Йорка и Филадельфии.
Поколебавшись долю секунды, Райенвальд переступил через протянутый по полу временный кабель и подошел к наиболее освещенной – хотя какое к черту освещение в этом сумраке! – картине, парящей на уровне глаз в своем хрустальном гробу. Если бы все экскурсоводы подавали информацию так доступно и интересно, как эта пожилая дама… Ему вспомнились напыщенные и занудные экскурсии школьных времен. А потом память услужливо подкинула перед внутренним взором улыбающееся лицо Нелли, симпатичного этрусколога и интересную рассказчицу, куратора раскопок, с которой он познакомился, расследуя убийство в отрытой в Подмосковье этрусской, будь она неладна, гробнице.
– Весьма эксцентричное полотно, – оценил следователь увиденное: на картине копошилась фееричная вакханалия самых невообразимых существ.
– Да, – подошла дама. – Вы верно подметили, эксцентричность одна из характерных особенностей творчества Босха. У вас талант замечать главное.
Райенвальд приосанился, довольный похвалой.
– Эти причудливые гротескные образы и составили славу художнику. Стиль работ Босха сложен и неоднозначен. – дама замолчала, прислушавшись. Несмотря на толстые стены и расстояние, до галереи изредка доносились особо громкие скрипичные запилы оркестра, сопровождавшего музыкальной игрой аукцион. Куратор поморщилась и продолжила: – Живописный мир Босха – это бесподобный хаос, тем не менее – цельный и единый, в котором адские существа подвергают грешников бесконечному в своем разнообразии ряду наказаний.
– Да уж, – следователь приник к стеклу, рассматривая изображенного в углу небольшого полотна живописного игрока в карты, приколотого к картежному столу, вокруг которого роились клыкастые демоны. – Пренебрег гипотезой, нарушил диспозицию – получи санкцию и последующее наказание, – перечислил он признаки правовой нормы и снова получил одобрение от собеседницы.
– Вы опять зрите в корень, – дама перешагнула кабель и встала с другой стороны от картины. – Картины, с одной стороны, предупреждение человечеству о том, что загробной жизни и возможного наказания за грехи не избежать никому, а с другой – они дарят надежду, что если вести себя праведно, вечных мук можно избежать, обретя в конце пути рай и вечность с богом.
– Что надо было в жизни пережить, чтобы вдохновляться такими образами, – Райенвальд перешел к следующей картине, еще более скрытой во мраке, и оттого таинственной и мрачной. Этот инфернальный пейзаж он тоже нашел плодом нездорового воображения.
– О жизни Босха известно довольно мало, на самом деле, – казалось, дама немного смущена этим фактом. – Тайнами окружено не только творчество, но и быт художника. Мы знаем, что будучи маленьким мальчиком, он стал свидетелем разрушительного пожара в его родном Хертогенбосе. Большая часть города была уничтожена огнем, а катастрофа произвела на впечатлительного ребенка неизгладимое впечатление. Последствия ее влияния вы можете увидеть на большинстве полотен позднего творчества, где на задних планах бушует всепоглощающее пламя. Собственно, в основном до нас и дошли поздние апокалиптические пейзажи, которыми Иероним Босх знаменит сегодня. Мало сохранившееся раннее его творчество было классическим и изображало традиционные религиозные сцены. Женитьба на богатой женщине позволила художнику заниматься чистым творчеством, не отвлекаясь на мысли о хлебе насущном. Показать ретроспективу его работ и отражение в них вечных тем, одна из которых смысл человеческого бытия – это и есть суть нашей выставки. В конце концов творчество Босха уже пятьсот лет порождает последователей.
– Пишущих вот в таком же стиле? – посмотрел на картину внимательнее Райенвальд.
– Совсем не обязательно, это и оммажи босховским образам в живописи, но также – их переосмысление в романах ужасов, в кинематографе, даже в музыке. Босховское наследие дало толчок зарождению стиля хэви-метал, если это можно назвать музыкой, с вашего позволения.
Следователь оторвался от завораживающей даже без правильного освещения картины и повернулся было к выходу, но дама остановила его жестом руки.
– Давайте все же проверим галерею до конца, охранная сигнализация хорошо, а живые глаза лучше. Неспокойно мне, пока тут разгулялся этот употребляющий… бомонд…. – саркастично выделив в речи последнее слово, куратор не закончила фразу, но красноречиво дернула подбородком и это без слов сообщило Райенвальду, что она думает об «употребляющем бомонде».
– Давайте, – согласился следователь и, почтительно держась на шаг позади, вошел в темную часть зала. – А картина, принадлежащая Михаилу Сомову, где висит?
– В конце осмотра, только это не картина, а рисунок на бумаге пером и бистром, бистр – это сажа букового дерева, смешанная с клеевым раствором. Похож на коричневые чернила. Рисунок, принадлежащий Сомову, уникален еще и тем, что это единственное сохранившееся упоминание о не дошедшей до нас картине Босха. Некоторые наброски, позже превращались в картины, а этот остался нереализованным.
– Там тоже изображены демонические пытки приспешниками сатаны?
– Да, и также отображена проблематика выбора между добродетелью и пороком, последствия необузданных желаний и вопросы веры.
Они продвигались по галерее. Иногда Райенвальд на мгновение задерживался у какой-нибудь картины, но ему мало что удавалось увидеть в полумраке и он дал себе слово посетить выставку после открытия. Следователь не относил себя к ценителям живописи, но непередаваемый изобразительный язык Босха, его тревожные причудливые полотна будоражили воображение, их хотелось рассматривать.
– Кажется, всё в порядке, – сказала дама. Они дошли до конца и остановились перед разделом будущей выставки, где сосредоточилась графика. – Вы хотели посмотреть рисунок «Сомова», он перед вами. И я даже могу включить для вас лампу. – Она щелкнула тумблером точечного светильника и загорелся – показавшийся привыкшему к темноте глазу взрывом сверхновой, но объективно очень не яркий – свет.
– «Группа жертв» (около 1480 –1516 ). Частная коллекция, – приблизившись к рисунку, чтобы лучше видеть, прочел следователь сопроводительную информацию.
– К сожалению, это максимально допустимый уровень освещенности для экспонирования графики, если мы хотим сохранить ее для потомков, конечно, – извинилась дама. – Существуют устойчивые к выгоранию виды бистра, но проверять это на шедеврах такого уровня было бы просто преступно.
– Значит, название рисунка – «Группа жертв», – сказал Райенвальд.
– Да, по названию одноименной, не дошедшей до нас картины.
