Страница 4 из 7
Петрушка, шалфей, розмарин и чабрец
О доме напомнят в далёком краю!
Я годы изгнанья в терновый венец
Вплетаю и грустные песни пою…
Сегодня леди Мэри открыла Энн страшную тайну – наследие Синей Ведьмы не было уничтожено полностью! Мэри сохранила в записях и рисунках долгий и опасный процесс создания разрушительных шаров. Сделала она это сознательно, ибо надёжно уничтожить все десять тысяч разбросанных по Европе готовых триобле́йдов78 можно, лишь имея запас своих разрушителей. Закон подобия, коварно заложенный в древний рецепт.
Вот оно – самое подлое и самое загадочное оружие, когда-либо созданное человеком! Рукой в защитной перчатке наставница достаёт из толстостенной стеклянной чаши тёмно-серый матовый шарик размером с крупную сливу. Она долго смотрит на него с интересом и ненавистью. Беспощадный враг спит!
Волосы шевелятся на голове у Энн, она спинным мозгом чувствует убийственную жуть, сокрытую в триоблейде. Если сейчас швырнуть шар в стену башни или раздавить каблуком – неведомая сила проснётся и начнёт разумно и изощрённо действовать. Предметы и домашние животные станут калечить своих хозяев, люди начнут совершать опасные для жизни безрассудные поступки, страх и отчаяние поселятся в их душах, внезапные пожары будут преследовать жильцов дома, грунтовые воды подмоют фундамент, и постройка обрушится, погребя под своими обломками спящих людей… Со стороны все несчастья будут казаться цепью случайностей, но Смотрящие в таких случаях непоколебимо уверены – это действие триоблейда!
– Послушай меня, Энн! – не сводя с разрушителя глаз, тихо говорит наставница. – Послушай внимательно и крепко запомни всё, что я тебе скажу. Плохо не то, как он действует. Много хуже последствия его применения – место становится про́клятым на века! Там, где творил зло триоблейд, вырастают ядовитые травы, птицы не вьют гнёзд, дома не стоят долго, а люди умирают странной смертью. Никто пока не мог ликвидировать следы разрушителя, а я смогла! – наставница кладёт шар обратно в чашу, заливает какой-то зелёной жидкостью, прикрывает сосуд массивной стеклянной крышкой и продолжает почти шёпотом:
– Нужен огонь! Очень сильный постоянный огонь. Такой, чтобы плавилось стекло и песок. Если три-четыре дня жечь каменный уголь с достаточным притоком воздуха, а потом дать расплавленной массе самой остыть, то проклятие исчезнет…
– Госпожа, но ведь это победа! – восторженно восклицает поражённая Энн. – Следы теперь можно зачищать, осталась малость – всего лишь собрать разрушителей по миру и разом уничтожить одним шаром! Вы же знаете, как их вычислить?
Мэри строго поджимает губы, явно собираясь отчитать Энн за несдержанность, но не может. Махнув обречённо рукой и рассмеявшись, она быстро пересекает комнату, обнимает любимую ученицу и целует её в рыжие вихры.
– Ты моё восторженное солнце! Многим поколениям охотников и Смотрящих предстоит рисковать жизнями, чтобы хоть чуть-чуть освободить мир от гнусного замысла старухи. И не нам строить нелепые прожекты! У нас другая служба… Понимаешь? – Мэри садится в массивное кресло с высокой спинкой и берёт в руки загадочно мерцающие обсидиановые чётки.
– Да, госпожа, простите! Я слушаю! – Энн плюхается на пол у ног наставницы, в очередной раз давая себе зарок не перебивать старших в ответственные моменты.
– Я думаю, немало нашлось бы негодяев, возжелавших обладать триоблейдом, – задумчиво произносит Мэри. – Правда, лишь немногие посвящённые знают об этом оружии, ещё меньшее количество умеет им пользоваться. Да… Беда в том, что охотятся за шарами враги опытные и коварные. Среди них наипервейшие – клан проклятых Кэ́мпбеллов! – Мэри вскакивает на ноги и начинает взволнованно ходить по комнате.
Про «английских подстилок криворотых свиней Кэмпбеллов» {24} Энн знает многое. Её отец, отважный Грэгг Фрисселл – авторитетный знаток истории шотландских кланов, никогда не упускающий возможности заняться просвещением дочери. К чести Грэгга, в смачных эпитетах, которыми он неоднократно награждал пресловутых Кэмпбеллов, было совсем немного преувеличения. Этот клан имел у горцев скверную репутацию. Да и какая ещё могла быть репутация у жадных, бессовестных, продажных людей, постоянно конфликтующих с соседями и строящих козни даже своим ближайшим родственникам.
– Так вот, детка, – Мэри стремительно обрывает летящий шаг, швыряет чётки на массивный дубовый стол, снова садится в кресло и запускает длинные тонкие пальцы в непослушную шевелюру Энн, – дела наши не сказать чтобы были хороши… – медленно и задумчиво продолжает говорить она, перебирая и расчёсывая при этом пальцами космы верной ученицы.
Энн замирает, искренне стараясь не мешать наставнице размышлять… Но Мэри, похоже, уже подошла к самому главному в разговоре:
– Его поросячья светлость Джон Кэмпбелл, четвёртый герцог А́ргайл {25} самолично нанёс мне тайный визит четыре дня тому назад. Ха… Что ж, хоть один смелый поступок! – Мэри сжимает голову Энн горячими ладонями. – Он всё знает – и про сохранённый мной рецепт, и про хранимый нами запас! Он требует обмена или торга. Пока…
Мэри опускается на пол рядом с окаменевшей Энн, разворачивает её пылающее лицо к себе, и, глядя в глаза, тихо, внятно и спокойно говорит ужасные вещи:
– У нас есть три месяца на размышление, но они, само собой, постараются убить меня раньше… Ты не должна вмешиваться, спасать или защищать меня!
Энн пытается что-то протестующе пискнуть, но получает звонкую оплеуху и покорно замолкает. А Мэри продолжает наставлять:
– Ты единственная, кому я верю как себе! Поэтому в крайнем случае ты возьмёшь в известном тебе месте всё тайное и покинешь Шотландию навсегда, чтобы передать или одним, или другим известным тебе хранителям сей тяжкий груз… Теперь смотри!
Мэри облачается в толстый кожаный фартук, надевает защитные перчатки, зачерпывает несколько пригоршней горячих углей из очага и бросает их на медную жаровню. Невысоко над ней на двух цепях она подвешивает свой острый клеймор. Вновь достаёт из склянки триоблейд, медленно и осторожно прокалывает его толстой золотой иглой. Потом извлекает её, прячет опасный шар обратно в склянку и проводит иглой поперёк лезвия меча…
Сначала Энн кажется, что ничего особенного не происходит, лишь неприятные болезненные мурашки пробегают по её телу. Но нет, началось! Потянуло неестественным холодом, голову сдавило будто стальным обручем, а дыхание стало неровным и прерывистым… В этот момент Мэри легко бьёт иглой по клинку, раздаётся тонкий мелодичный звон – и грозное оружие ломается пополам!
Моё время прошло, моё имя забыто…
В осознании вечно стоящих в строю —
Не хочу пьедестал и молчание гранита,
Я хочу лишь исполнить работу свою!
Эрик в очередной раз поблагодарил судьбу за потрясающее везение. Сегодня сняли гипс с ног. Доктор сказал, что кости срастаются великолепно, и уверенно пообещал к лету вернуть пострадавшего лётчика в строй. С руки гипс сняли уже месяц назад, и основным занятием Эрика с тех пор стало восстановление подвижности суставов и силы мышц.
Первоклассная английская медицина, вежливый персонал госпиталя и сносная кормёжка, несомненно, способствовали выздоровлению, а кроме того, позволяли терпеть вынужденное заточение в четырёх стенах. Книги скрашивали монотонный досуг Эрика, а регулярно меняющиеся соседи по палате доставляли свежие новости из внешнего мира. О, Эрик перележал многих боевых товарищей!
Позавчера привезли раненного в плечо лётчика Джона из сорок шестой эскадрильи. Он упрямо дотянул до родного аэродрома на своём горящем «Харрикейне», жёстко «в дрова» посадил машину на запасной полосе, сам выбрался из кабины и стремительно, за десять секунд до взрыва, отбежал на безопасное расстояние. Джон невероятно гордился собой!
А вчера доставили пострадавшего при пожаре авиационного техника из шестьсот одиннадцатой, которая базируется на том же аэродроме в Ди́гби, что и сорок шестая. Вот была буря радости! Техник Сэнди помирал со смеху, лёжа на животе и взахлёб рассказывая, при каких обстоятельствах он так подпалил себе спину и задницу.
Сэнди осматривал заплатки, поставленные на пулевые пробоины в крыле «Спитфайра», а его напарник поблизости заправлял баки самолёта топливом. Почему вспыхнул бензин – никто так и не понял. Напарник среагировал быстро, предохранительный клапан сработал как надо, но смачный плевок горящего топлива из шланга пришёлся точнёхонько в тыловую часть не ждущего беды Сэнди. Вспыхнув, техник так растерялся, что вместо того, чтобы плюхнуться в кучу песка неподалёку, вихрем припустил к пожарному пруду на противоположной части лётного поля!
Эрику нравятся эти ребята и их болтовня. Они напоминают ему юных товарищей по закрытой школе, да и взрослых Братьев из «L.B.B.». Та же самая порода людей – сильные, храбрые и весёлые! Но сегодня Эрик очень серьёзен, хотя всеми силами старается не показывать этого. Похоже, что дело касается его тайной профессии!
– Вот послушайте, парни, какая история, – удивлённо выкатив глаза и жестикулируя здоровой рукой, вещает Джон, – и не захочешь верить во всякую нечисть, а поверишь! Есть при штабе нашей двенадцатой группы, в Уо́тнолле, аэродром. Начальство там летает, молодняк тренируют, мастерские ремонтные… Не в этом суть. Дурная молва идёт про открытую тринадцатую стоянку. Там обычно заводские «Спитфайры» доводят перед фронтом, ну и другие самолёты, бывает, паркуют. И какой самолёт больше трёх дней на площадке той побудет, у него – как сглазил кто – поломки на ровном месте, отказы. Там и трава кругом другая растёт – жёсткая, тёмная… Заколдованное, говорят, место! Техники придумали байку – мол, живут там мелкие черти, называются гремлины. Очень технику не любят, потому гадят! Смех-то смехом, а призадумаешься!
Эрик сжимает в кулаке серебряный мастерский знак и просит судьбу побыстрей направить его в Уотнолл. Обычно провидение само вело его в нужное место, да и сейчас грех жаловаться, информация получена точная – на тринадцатой стоянке этого аэродрома, без жидкой защиты сокрыто несколько целых триоблейдов. Вот только цена за информацию – полгода в гипсе. Можно было бы как-то полегче со служителем!
Остаётся совсем немного —
Выпить чашу жестокой доли
И окончить свою дорогу
Напряжением силы воли!
За прошедшие месяцы в жизни Эрика произошло множество событий. Он был направлен для предполётной подготовки на аэродром в Уотнолле, где на пресловутой тринадцатой стоянке, простукивая небольшой кувалдой землю, обнаружил старинный подземный тайник. В каменном ящике лежала кожаная сумка с шестьсот семьюдесятью тремя триоблейдами, обёрнутыми пергаментной бумагой. Страшную находку он отныне хранил в ранце своего парашюта.
В начале лета Эрика Стэнли Локка назначили командиром шестьсот одиннадцатой эскадрильи. Он теперь с тяжёлым сердцем, каждый раз рискуя, брал с собой на боевые вылеты вместо парашюта затаившуюся смерть… И думал, думал, что же делать? Война прервала связь с Братьями, а провести ликвидацию в одиночку категорически невозможно.
Вчера он всё придумал! Дальше тянуть нельзя, да и не нужно! Сегодня, 3 августа 1941 года, Эрик погибнет – он так решил. Другого выхода просто нет! Иные многочисленные варианты, естественным образом приходящие в голову, тщательно осмыслены, просчитаны и отметены, как несостоятельные… Воды Ла-Манша – самый надёжный саркофаг для очередной найденной части проклятого наследия Синей Ведьмы и лучшая могила для храброго аса!
Оказывается, героем быть просто – нужно всего лишь иметь несокрушимую Веру и безупречно исполнять свою службу!
Мы в мыслях легки и прозрачны,
Мы верим в судьбу и нетленность,
Ведь нам на роду предназначено
Трогать шершавую древность!
Дэн медленно погружается в сияющую зелёную бездну. Буйный танец солнечных лучей, проникающих сквозь толщу воды, манит его всполохами, кружением и покачиванием в такт волн. Он слушает своё дыхание, инстинктивно продувается, краем глаза следит за уходящим вниз тросом, но при этом, в который раз, блаженно ощущает, как тело теряет очертания, а сознание безгранично расширяется, становясь единым целым с гигантским пространством моря. Любимое дитя в утробе матери – этот образ часто приходил ему в голову в такие моменты.
За двадцать два дайверских года тысячи погружений выработали у Дэна комплекс жизненно важных привычек, главной из которых он считает «эффект присутствия». Профессиональный ныряльщик приучил себя действовать на глубине плавно, расчётливо, без лишних мыслей и эмоций, но с полной концентрацией внимания.
Вот и теперь, паря в невесомости, Дэн не забывает об опасности кислородного или азотного отравления, дезориентации, потери сознания и других угрозах для жизни и здоровья, подстерегающих аквалангистов на глубинах более сорока метров. Сегодня всё крайне серьёзно! Нужно дойти до отметки в шестьдесят три опасных метра, а потом правильно всплыть, не убившись кессонкой79.
Всё должно быть хорошо. Тренированное тело Дэна и не менее тренированный организм его напарника способны выдержать испытание на прочность. Серебристые стайки пузырьков, производимых аквалангом Ивана, торжественно и неторопливо проплывают мимо Дэна вверх, значит – полный порядок. Продвигаемся…
Ну а если через пару-тройку часов после всплытия небольшие огрехи в декомпрессии всё-таки проявятся тошнотой, головной болью, жжением в мышцах и мучительной одышкой, хорошая тренировка и километровая пробежка по горам легко исправят неприятности!
Сеть мимолётных откровений,
Жуть неожиданных открытий
Рождаются по мановению
Хитросплетения событий…
Поздней осенью 1710 года неуёмные подстрекатели-лягушатники добились-таки своей цели – вынудили султана объявить войну русским. В этот год османский правитель Ахмед сын Мехме́да собрал гигантскую армию из турок, крымских и ногайских татар, чтобы необъятной ордой победоносно двинуться на Московское государство.
Однако стотысячное татарское войско сражалось вяло, получив отпор охотно отступало, а прославилось больше бессовестными грабежами местного населения да захватом многочисленных пленных для продажи в рабство.
Но и русским в той войне удача не благоволила. Вероломные союзники отказались поддержать Прутский поход, который обернулся потерями в войске царя Петра, заключением вынужденного мира с турками, утратой Азова и ценного побережья Азовского моря…
Смуты, интриги и борьба за власть в Крымском ханстве, тёмные деяния мятежных колдунов-сахиров, не пожелавших подчиниться Девле́ту – старшему сыну покойного правителя Селима, знамения и трясение земли, таинственные происшествия, неведомые болезни, рассказы купцов и мореплавателей, война с русскими и проделки запорожцев – всё это пёстрое разнообразие сведений полтора года назад свалилось на бедную голову Торника.
Смотрящий Торник, конечно, уже не тот хлипкий впечатлительный юноша, который шесть лет назад, обуреваемый жгучим любопытством, подслушал тайный разговор двух великих посвящённых. Однако сообразительность, неуёмное стремление к познанию и немного романтическое отношение к жизни ярко запечатлелись в его характере.
После смерти Учителя Торнику поручили вести Особую Летопись, в которую попасть могли только записи исключительной важности! Сведения поступали от Смотрящих со всего мира, верней – из той его части, с которой была налажена надёжная тайная связь. Росла стопка медных листов, покрытых каллиграфической чеканкой, множились знания и умения молодого хранителя. Но первой и важнейшей записью Летописи, несомненно, оставалась история, рассказанная Мастеру Аргаму пожилым мерянским картом Маршаном У́шмором.
Как мало для жизни дарует природа,
Но много для мрака, разрухи и тления!
Заслуженный путь человечьего рода —
Страданье, печали и горечь забвения!
Тугие струи морского ветра беспощадно взъерошивают старательно уложенные с утра кудри и приятно овевают счастливое лицо юноши. Рукава просторной рубахи трепещут, расправленные как крылья руки наливаются силой, а душа поёт! Запах свободы и вкус полёта – вот чем ежедневно наслаждается Торник, встречая рассветы на краю высокого глинистого обрыва, отвесной стеной ниспадающего к пенной ленте прибоя…
Неподалёку от сыпучих прибрежных круч влачит своё существование захудалый татарский хутор – пара кривых мазанок, загон для скота и небольшой огород. Здесь третий месяц живёт молодой Смотрящий Торник, пока ещё не потерявший надежду исполнить непростое задание Аси́ма-азама́та – нового главы греко-армянской тайной общины, внебрачного сына великого хана Селима I Гире́я и старшей дочери Аргама Кафского.
Нынче в окрестностях бедняцкого хутора тихо и безлюдно. Скудные овечьи пастбища, звон цикад, неспешный полёт чаек, ветер и бескрайний морской горизонт. А когда-то, в седой древности, на плато Тепсе́нь, раскинувшемся у подножья величественного Ка́ра-Да́га, процветало довольно крупное христианское поселение Ка́чи. У базили́ки80 шумел пёстрый многоголосый рынок, которому не мешали белые плиты погоста и каменные кресты по соседству. Жители рыбачили, пасли скот, растили виноград и делали из него великолепное золотистое вино. По старинной римской дороге шли бесконечные торговые и военные караваны. В бухту приходили корабли из далёких стран. И такая размеренная, безмятежная жизнь продолжалась почти четыреста лет…
В десятом веке Качи было разграблено и разрушено беспощадными печенегами. Пролежав долгое время в руинах, поселение возродилось вновь благодаря венецианцам, которым приглянулась местность и удобная бухта. Они назвали свой городок Калли́тра, наладили судоходство, занялись рыбной ловлей, виноделием и ремёслами… Спустя два века венецианцев сменили могущественные генуэзцы, которые, как известно, всегда добиваются цели любым способом – если не деньгами, то военной силой! Названное Поссиди́мой селение генуэзцев просуществовало ещё несколько веков, пока при татарах не превратилось в тот убогий хуторок81, хозяева которого с величайшей радостью предоставили щедрому на серебро, скромному и аккуратному Торнику кров, пищу и, что важней всего, искомое им уединение.
Следует отметить – уединение Торника было не того рода, что присуще обычно праздным философам, религиозным фанатикам или вольным художникам. Совсем наоборот! Не под сень оливковых ветвей стремился он, дабы предаться возвышенным рассуждениям о судьбах человечества, не пост и молитва гнали его прочь от мирского шума, не тревожил его грёзы сокровенный туманный образ, настойчиво требующий материализации… Нет. Уже долгие дни он усердно тренирует своё тело и разум, готовясь к запредельному испытанию, а чувство долга Смотрящего оттачивает, как клинок перед боем. Он верит в удачу, хотя отчётливо понимает – предстоящий подвиг может стать последним в его недолгой жизни!
А Зен всегда приходит неожиданно… Сколько раз пытался Торник угадать его приближение – вслушивался в шорохи, отмечал боковым зрением малейшие движения, ежеминутно менял положение и сектор обзора, расширялся духом и тонким чувствованием, как делают умелые Смотрящие. Тщетно! Зен внезапно возникает за спиной и твёрдо кладёт беспокойному ученику руку на плечо.
Зен – хранитель. Он грек, последний из своего рода, не имеющий ныне ни постоянных учеников, ни друзей и близких. Лысый семидесятилетний старик, крепкий, смуглый и высохший, как срубленный корень горного кизила. Он одевается как чаба́н82, носит на плече перемётную суму, а в руках его неизменный суковатый посох, которым он умеет ловко и больно драться с волками, одичавшими собаками и грабителями. А в прежние времена, бывало, лупцевал он этим посохом разбегавшихся в панике учеников, наказывая за слабость или нерадение. Ныне же, по личной просьбе Асима-азамата, учит суровый старик Торника удивительным вещам…
Пятьдесят приседаний с пудовым камнем у груди на задержке дыхания. Свистящий выдох. Резкий вдох через нос. Напряжённый выдох. Снова вдох, камень над головой и двести тридцать два быстрых шага по петляющей тропинке вверх. Выдох. Вдох. Камень летит по пологой траектории в воду, пущенный с обрыва мощным броском ученика. И опять бегом вниз, чтобы с необъяснимым диким удовольствием влететь, как раскалённое пушечное ядро, в прохладную морскую воду, нырнуть в зелёную бездну, ухватить на дне своего каменного мучителя и длинными замедленными прыжками направиться к берегу, к солнцу и вожделенному воздуху. Сегодняшний урок, заданный Зеном – двенадцать непрерывных циклов… Умри, а сделай!
Вечером того же утомительного дня, за чаем у костерка в степи, произошло давно ожидаемое – хранитель Зен повёл речь о главном:
– Ты слушай и представляй! Ви́дом он как чёрный морской змей в десять атлама́83 длиной, ну может, малость более того. Шуму от него немного, да и волны́ почти нет, однако ж лодку рыбачью или корабль малый – в щепу бьёт! И признак верный – коли книги, оружие, обереги и диковины есть на судне, так появится и потопит, а коли торговец простой, то бывает и пропустит. Два года уже бесчинствует!
Торник слушал и представлял, как предназначенный ему судьбой противник сжимает смертоносные кольца на бортах невезучих кораблей, и как гибнут неповинные люди в тёплых солёных волнах блистающего Чёрного моря.
– Тот Змей – не старинный гад, как утверждают учёные головы, а уж тем более не чудище сатанинское, как причитают церковники, – продолжил рассказывать Зен. – Это создание именуется Страж, именно так говорят все Смотрящие! И знамо дело, всякий Страж к своему месту приспособлен и к своей диковине привязан…
Зен медленно и внимательно смерил Торника взглядом, как бы оценивая его готовность к постижению знаний запретных, помолчал внушительно, шевеля посохом угольки в костре, а потом заговорил, понизив голос почти до шёпота:
– Утром, когда море гладкое, можно приступать! Плыть надо совсем нагим, густо намазавшись горячим топлёным жиром. Считай, сорок атлама84 тебе придётся грести вдоль правой стены ревущего грота Ко́йласи85. Как совсем узко станет, так надо нырять, опускаясь ногами вниз на пять атлам86, там искать расширение в подводной щели и протискиваться, протискиваться, перебирая руками, но обязательно спиной вниз, чтоб сильно не порезать тело об острые камни и створки раковин, коих там тьма-тьмущая! Вот так, на ощупь, в полной темноте и жутком холоде, предстоит тебе ползти тринадцать атлам87, потом быстро всплыть, вытянуть за привязанную к ноге верёвку плавающий хурджу́н88, внутри которого лежит не пропускающий воду кожаный кош с огнивом и факелами. Дале всё ясно – факелы запалишь, осмотришься… У левой стены ка́моры есть ниша, в ней плотно вставленный в гнездо торчит бронзовый цилиндр, не тронутый ни ржой, ни ракушками. Это и есть та диковина, к которой Страж привязан! Забило штормом в камору ту дохлого дельфина два года назад да тушей цилиндр и сдвинуло! Вот Страж и пробудился… Не смог я на место диковину утвердить, сам еле ноги унёс, как стала вода прибывать да факела тушить! Вдохнуть только успел и кольца стражевы чёрные блестящие краем глаза увидел… Как спасся, не помню. Со сломанной рукой и ногой еле-еле в лодку вскарабкался и догрёб помалу до дому. Теперь уж не смогу я туда пробраться. А ты диковину заберёшь с собой, иначе не привязать Стража вновь и не быть судоходству на всём побережье. Тебе по силам. Верю!
Про героев кричат повсеместно,
Выражается множество мнений…
Но всегда есть для подвига место,
Без расчёта и без сомнений!
В начале осени 1711 года на плато Ак-Кая́, подальше от посторонних глаз и ушей, собрались на Большой Совет Смотрящие Крыма во главе с Асимом-азаматом, дружественные сахиры и воины тайной службы хана Девлета II Гирея под предводительством бея Кыры́ма-яныча́ра.
Как равный сидел в кругу посвящённых и могучих воинов молодой Мастер Торник. Он заслужил это право подвигом, совершённым вместе со старым хранителем Зеном. Они вдвоём смогли обмануть коварного Стража и добыть из глубин ревущего грота волшебную диковину.
А было это совсем непросто!
Зен всегда уходил неожиданно, так же, как и приходил… Вот и сегодня утром хмуро и молчаливо грёб старик вдоль серых вулканических утёсов Кара-Дага, не глядя на закутанного в кусок парусины Торника, пока не поравнялся с вертикальной щелью грота Ко́йласи. Здесь, не проронив ни слова, он выбросил в чёрную волну хурджун со снаряжением, сунул в руки Торнику пустую нагрудную суму под диковину, шлёпнул его по спине и указал за борт, а когда тот спустился в воду, рванул вёслами отплывая, поставил парус и не оборачиваясь стал править в открытое море.
Опасное погружение оказалось не таким, как представлял Торник. Толстый слой жира, обильно намазанный на кожу, защищал от холода минуты три от силы. Это кое-как помогло ему продвигаться вдоль шершавой стены вглубь пещеры, но когда пришло время нырять – жуткий, колючий, вечный холод морских глубин охватил тело смертным саваном, обжёг, сбил дыхание и спутал мечущиеся мысли пловца.
«Спи-и-иной вниз… Нет, ногами… И-и-ищи ще-ель… Воздуха не хватает… Пальцев не чую… Дышать, дышать, дышать! Где же край, ой-ё? Всё, конец! А, нет, вот сюда, вверх, вверх! Уф-ф! Фу-у-ух!»
Запредельным усилием воли удерживая плывущее сознание, судорожно вдыхая душный, почти без кислорода, воздух каморы, в кромешной тьме Торник втянул хурджун, с огромным трудом запалил факел и огляделся…
А вот диковина оказалась именно такой, как он себе её представлял. Совсем рядом, сто́ит протянуть руку! А вот хватит ли сил и воли на обратный путь – этого с уверенностью отчаянный ныряльщик утверждать уже не мог… Хотя нет, кажется, должно хватить! Что-то неведомое прямо сейчас происходило с телом и духом героя – он терял границы физической оболочки и осознание своего «Я», он был Зеном, Торником и ожившим дельфином одновременно… Диковина потрескивала в нагрудной суме, колола и щекотала кожу разрядами, придавая сил, наполняя уверенностью и странными величественными знаниями:
Всегда Един! Со смертью споря,
Опасностям наперекор,
Я погружаюсь в бездну моря,
Стремясь на солнечный простор!
Я постигаю в откровении
Судьбы загадочную суть —
Одно своё предназначение
И лишь один Великий Путь.
Пока Торник боролся с лютым холодом, болью, усталостью и нехваткой воздуха, Зен на парусной лодке отвлекал Стража старинными свитками и магическими диковинами, которые бережно хранил многие годы. Змей выбрал лодку и отнял жизнь у отважного Зена, а Торник благополучно спасся – нагим вскарабкавшись на головокружительную высоту по отвесным скалам Хоба́-Тепе́89. Настоящий подвиг настоящих героев!
Но как выяснилось на Большом Совете, череде подвигов суждено было продолжиться. И, разумеется, исполнять новые подвиги мудрецы поручили всё тому же проверенному Торнику.
По «безупречному» плану бея Кырыма-янычара, который он, пользуясь положением, навязал Большому Совету, отправиться в плавание должны были четыре одинаковых корабля – один с Торником и диковиной на борту, два других нагрузят книгами, амулетами и оберегами сверх меры, а четвёртый, безо всякого груза, будет наблюдать, держась поодаль, а если нужно, станет подбирать пловцов с разбитых Змеем судов. Как только появится Страж, привлечённый двумя кораблями с грузом, Торник должен привести в действие диковину – повернуть половины цилиндра в разные стороны и растянуть в длину, а потом забросить диковину подальше в море. Змей уйдёт на дно за своей привязкой и навсегда останется в том месте. Все возвращаются домой с победой!
Но стоит ли говорить о том, что планы военных никогда не исполняются так, как задумано? И стоит ли пенять на судьбу-злодейку, имеющую свои резоны? А более того, никогда не стоит сбрасывать с чаши весов его величество случай!
В тот самый день Торник проснулся с тяжёлой головой и мрачными мыслями. А всё те соглядатаи, неотступно следующие за ним целую неделю. Твари конченые! В минувшие дня три они даже прятаться особо перестали. Стоят, щерятся, лузгают тыквенные семечки. И рожи соответствующие!
– Чего надо?! А ну пошли! Вот я вам! – каждый раз кричит на шпионов Торник. Они переглядываются, угрожающе улыбаясь, неспешно отходят в сторону. Завернёшь за угол, а глядь, вот они снова! Чатла́х90!
А проблема обозначилась – хуже не придумаешь! Настырные преследователи не оставили Торнику возможности, чтобы подготовить тайник и надёжно укрыть на время плавания свою драгоценную Особую Летопись. Передать книжицу на хранение кому-то из старших Мастеров тоже возможности нет. Придётся брать с собой…
Ненаглядная и вожделенная,
Прорастающая человечностью —
Это жизнь моя, как Вселенная,
Неделима длиною и вечностью!
Мать-природа лишь слегка коснулась склонов гор жёлтой и красной кистью, осенний денёк был по-летнему погож и светел, море блистало в своём великолепии, ветер пах степной полынью… Восемнадцать сумрачных, но отважных мореходов совершенно серьёзно готовились принять скоропостижную смерть, вступив на борт злосчастных кораблей, отданных на растерзание Морскому Змею. Так и отчалили – молча и почти траурно.
Берег удалялся, постепенно превращаясь в широкую тёмную полосу с туманной изрезанной линией гор, а Страж меж тем и не думал появляться. Похоже, что в этот раз всем повезло! Нужно возвращаться – так решил капитан судна-наблюдателя, поднял на мачте голубой флаг, протрубил поворот и… корабля не стало! Взметнувшийся пенный столб воды, вращаясь как смерч, превратил в мелкие обломки и обрывки то, что секундой назад было парусами, мачтами, бортами, палубой и человеческой плотью! Тяжко упав, водяной столб обратился водоворотом, медленно, но неудержимо потянувшим к себе остальные корабли. Ещё два яростных столба ударили одновременно, переламывая как тростинки суда-приманки, и в этот момент окаменевший Торник увидел прямо под поверхностью воды огромную чёрную спираль, с невероятной скоростью приближающуюся к его кораблю…
– На-а-а! На-а-а! – не своим голосом завопил Смотрящий, повернул и растянул цилиндр диковины, разбежался по палубе и со всей силы зашвырнул образовавшийся шипящий и сияющий огненный шар далеко в море. А потом, тряся обожжённой рукой и визжа от нестерпимой боли, успел Торник заметить, как уходит из-под ног палуба, как небо и море меняются местами…
Нет, он не умер и даже не нахлебался воды, сделав рефлекторный вдох перед тем, как водоворот утянул его в тёмную глубину! И Летопись – вот она, на груди, в тканевой сумке… Но, дьявол, страшные кольца уже вращаются вокруг, драконья пасть приближается вплотную к его лицу и… превращается в ослепительно красивую, рыжую, светящуюся, беззвучно смеющуюся девушку! Русалка протягивает к Торнику руку, срывает с груди заветную сумку с книжицей и мощным ударом хвоста выбрасывает его на поверхность…
Судьба и Мистическое Пространство вновь были благосклонны к Торнику. Он единственный спасся и добрался до берега. Он прожил долгую жизнь и воспитал множество учеников. Он записал эту историю и укрыл свиток в каменоломнях белой скалы Ак-Кая, где ровно через триста лет, в 2012 году запись была обнаружена службой экспедиции Смотрящих.
Благодаря старинному свитку Торника искатели довольно точно определили место крушения кораблей, и три года подряд опытные дайверы Дэн и Иван осуществляли десятки рискованных погружений с подводными металлоискателями «Экска́либур», пока не обнаружили на дне обросшие ракушками и водорослями, почти окаменевшие медные листы в серебряном окладе – Особую Летопись крымских Смотрящих.
Говорят, что Торник после встречи с русалкой всю оставшуюся жизнь равнодушно и свысока смотрел на женщин…
Иван за всё время погружений не заметил ничего необычного.
Дэн же утверждает, что часто ощущал на глубине чей-то пристальный взгляд, а всплывая последним после находки книжицы, он краем глаза заметил что-то чёрное и блестящее, стремительно удаляющееся в таинственную морскую бездну.
Не постичь, оказавшись рядом,
Не запомнить секунд случайных,
Не узнать, не окинуть взглядом,
Не признать в откровеньях тайных…
В 1756 году пятидесятилетний граф Пье́тро Антонио Рота́ри {26} с тревожным холодком в душе покинул сонный и сытый Мюнхен, вверив свою судьбу заботам великой императрицы Елизаветы Петровны, самолично пригласившей известного художника работать у неё при дворе. Весенний Санкт-Петербург манил и интриговал, обещал лёгкую славу и неплохой заработок.
Судьба всегда была благосклонна к Ротари. Он давно привык доверять её знакам и намёкам, несмотря на кажущуюся неопределённость и крутизну житейских поворотов. Зигзаги судьбы не пугали художника, который сам свободно оперировал изгибами и переплетениями цветных линий на загрунтованном холсте, создавая новые красочные миры и запечатлевая образы современников. Он любил своё ремесло!
С малых лет обожаемый многочисленной роднёй, Пьетро был добродушен, аккуратен, весел, послушен, усидчив и очень усерден в учении! Рисовать захотел сам в возрасте четырёх лет, а посему был довольно рано вверен заботам маститых учителей – корифеев художественных искусств из Вероны и её окрестностей. Благо, родители могли себе позволить платить наставникам немалые деньги за обучение юного дарования.
Уже много позже, совершенствуя своё художественное мастерство у европейских светил, покоряя искушённую публику в Неаполе, Флоренции, Риме, Берлине и Дрездене, Пьетро с благодарностью вспоминал своих первых учителей, а также утомительные часы упражнений в живописи и графике, профессионально набившие его руку, придавшие глазам точность восприятия цвета и пространственной соразмерности.
Есть у времени свой ход,
А у жизни моей – бег…
Видно, снова прошёл год,
Раз опять на дворе снег!
Просторный дом на Большой Морской улице был полон рабочим людом, настырно и беспрестанно строгающим, колотящим, таскающим, красящим, метущим и скребущим. Охрипший управляющий и флегматичный смотритель по мере сил рулили этим ремонтным бурлением, направляя его в созидательное русло. Итог предполагался грандиозным по красоте и несравненным по удобству… Пока, правда, лишь по горячим уверениям автора прожекта – инженера Вильгельма Бома, помощника и сподвижника модного ныне в Санкт-Петербурге архитектора Анто́нио Рина́льди.
В декабре того же года именно по причине нескончаемого ремонта в собственном доме терпел моральные неудобства и гостиничную тесноту Пьетро Ротари – работал в мезонине91, спал в небольшой тёплой, но душной комнате, курил, прохаживаясь по длинному мрачному коридору, ёжился, поглядывая в слепые неприветливые окна, за которыми третий день хлюпал серый дождь, перемежаемый мокрым снегом. Необъяснимо любил обедать и читать в общей зале, находя времяпрепровождение в разношёрстном обществе много лучшим занятием, чем уединение в комнатах.
Однажды вечером пустого и бестолкового дня, проведённого в мыслях о неминуемых хлопотах, сопутствующих обустройству нового жилища, Пьетро привычно сидел в глубоком кресле общей залы, неспешно пил очень недурной мускат из Иль-де-Франс, вполглаза почитывал «Семирамиду» Вольтера, а более всего прислушивался к обрывкам разговоров, ведо́мых почтенными господами обитателями гостиницы…
Первая странность не привлекла особого внимания художника, он подумал, что верно задремал, ощутив плавное покачивание кресла и узрев расширяющуюся и набегающую из коридора темноту. Мгновенное виде́ние погасло, и Пьетро потянулся было к бокалу с золотым вином, но тут беспричинный страх всколыхнулся внутри, пробежал холодными мурашками по телу и отозвался болью в висках. Что-то было явно не так! Мир неуловимо менялся вокруг…
– Вот припёрся же к нам, чёрт итальянский! – громко и отчётливо, прямо глядя в глаза Пьетро, гулким басом прогудел сидящий напротив старик в мундире. Пьетро удивился такой дерзости и хотел было обратиться к пожилому господину за разъяснениями, но обнаружил, что у старичка отсутствует на привычном месте голова! Над расшитым воротником колыхалось серое облако, а глумливо ухмыляющуюся голову свою дед бережно примостил на колени и удерживает её теперь за щёки огромными руками в латных рыцарских перчатках. А тут ещё Смерть подлетела вихрем, в развевающемся плаще и в костюме гостиничного слуги! Непорядок…
Дальше – больше, закрутился круговорот лиц, сужаясь и пульсируя, начала наваливаться темнота и тошнотворная лёгкость! Пьетро попытался закричать, но не смог, попытался поднять руки и не ощутил их…
– Мария! Пошлите же за Марией! – последнее, что услышал бедолага перед тем, как его окончательно накрыл удар!
Неждан, негадан, невесом,
Унылой осенью взращён,
Мой тихий и бесцветный сон
Укутан сумрака плащом…
Тут мир не смотрит на часы
И бодро не стучится в дверь,
На фоне серой полосы
Он обречённо ждёт апрель.
А нам ненастья стоит ждать,
Потом снега начнут кружить…
Похоже, стоит дальше спать,
Чтоб точно зиму пережить!
Это миловидное девичье лицо с немного удлинённым носом, сияющими умом озорными глазами и лёгкой улыбкой отныне стало для Ротари священным образом – символом спасения от смерти и кумиром для его искренней безмерной благодарности!
Мария вовремя прилетела верхом на коне в критический период развития инсульта, отворила больному кровь, воткнула ему в уши и шею серебряные иглы, долго вливала малыми порциями в судорожно перекошенный рот Пьетро какое-то снадобье и что-то убедительно шептала, наклонившись к его лицу…
Небольшой флигель92 в имении графа Разумовского {27}, в котором проживала Мария, прозываемая благодарным народом Жи́ва, был многим известен в Санкт-Петербурге. Сотни страждущих получили помощь от таинственной молодой целительницы, которая не брала платы за свои благодеяния и спасала жизни всем, несмотря на сословие и положение в обществе! Кто она была, где обучилась чудесному врачеванию и как была связана с Разумовскими – никто не знал. Болтали многое, но всё мимо, как говорится!
На самом же деле Мария-Жива была одной из немногочисленных высокоранговых Смотрящих Российской Империи, талантливой целительницей, алхимиком, магом и хранителем. В неполные семнадцать лет она имела власть над ставленниками в регионах, принимала иностранных посланников братских тайных обществ, держала нити правления и контроля твёрдой рукой. А ещё Мария имела безграничную власть над графом Кириллом Григорьевичем Разумовским, которому она спасла жизнь, исцелив от жестокой малярии. С тех пор граф боготворил Марию и всемерно содействовал миссии Братьев Смотрящих.
Как огня Марию боялся серый кардинал и подлиза Григорий Теплов {28}, имевший определённое влияние на графа Разумовского. Говорили, что Теплов бледнел и начинал заикаться при одном лишь упоминании о ней!
И теперь, волей провидения, Мария спасла от удара знаменитого художника Пьетро Антонио Ротари, выходила его, помогла восстановить силы и неукротимую жажду творчества. Благодарный Ротари в 1757 году написал портрет своей спасительницы, который ныне широко известен ценителям живописи под названием «Девушка с книгой». На этом портрете запечатлена Мария, какой её запомнил художник – сидящая у его постели с задумчивой улыбкой, умными лукавыми глазами и книгой в руках {29}.
Все оставшиеся годы жизни Пьетро думал о Марии, представлял и непрестанно рисовал её образ… Как утверждают честные люди, которые хоть однажды мимолётно общались с таинственной волшебницей, забыть её просто невозможно! Она НЕЗАБЫВАЕМАЯ!
Хотелось в детстве, просто жуть,
Всего и сразу много —
Стать повзрослее хоть чуть-чуть,
Быть длинным, как дорога,
Летать на крыльях, как сова,
Жить в тёмных лисьих норах,
Легко отыскивать слова
В опасных жарких спорах,
Точить свирепый волчий клык,
В ночи сверкать глазами,
Брести вперёд и напрямик
Дремучими лесами…
И гордый дух, и вольный нрав —
Пощады не просить!
Венок из диких горных трав
При свете звёзд носить,
Чтоб честь свою не запятнать,
Не обмануть надежды,
Хотел обет священный дать,
А ветер взять в одежды…
С тех пор прошло немало лет
Я повзрослел, но всё же
Других желаний так и нет,
Опять хочу того же!
Осень 1763 года показалась Диме одновременно и насыщенной разнообразными пёстрыми событиями, открытиями и откровениями, и в то же время наполненной непривычным и необъяснимым томлением, какое часто бывает накануне важных и долгожданных перемен. Сложное чувство…
Сентябрь начинался жарко, спасибо другу Петше!
Четыре года ежедневных упражнений не прошли даром – бег наперегонки по душистым степным просторам стал-таки доставлять Диме удовольствие, плавание и ныряние наливало окрепшие мышцы силой и выносливостью, а кулачный бой дарил непривычное ощущение куража и лихости.
В начале осени Петша нежданно объявил о «пробе», которую обещал устроить уже давно…
Первым испи́том93 был опасный и весёлый экзамен на ловкость и скорость бега. Проходил он на загородном тракте, по которому на сезонные ярмарки тянулись нескончаемые подводы с товарами, чумацкие караваны и стада домашнего скота на продажу. Петша и Дима спокойно сидели у тына94, неторопливо лузгали семечки и глазели на проезжающих. На самом деле Петша намечал подходящую «жертву» – семью торгашей, в которой была девка или молодуха, и давал Диме сигнал к действию. Испытуемый молниеносно вскакивал на подводу и, пока никто не опомнился от неслыханной наглости, целовал «мишень» в уста и гладил её груди. Далее, разумеется, нужно было увернуться от захватов за воротник, свистящего кнута и преследования быстрого на ноги безмерно разгневанного отца семейства, осыпающего юного ловеласа смачными проклятиями! Такой испит повторялся трижды.
Второе испытание проверяло на прочность силу, выносливость, терпение и храбрость бойца – после бега в три версты нужно было дважды безостановочно переплыть затон95 на Эсмани, десять раз прыгнуть разными способами в окошко, образованное ветвями колючего тёрна, проскакать по большому кругу на коне без седла и удил, нырнуть в холодный омут за подковой, а после разметать голыми руками большой костёр и неторопливо пройтись босиком по горячим углям.
Заключительное, самое сложное и по-настоящему опасное испытание подразумевало драку с посторонним, значительно превосходящим по силе противником… И Петша, конечно же, выбрал для боя Акимку-кацапа, который из бесшабашного хулигана давно превратился в матёрого бандюгана-одиночку, промышлявшего воровством и грабежами на большой дороге. Наставник был готов вмешаться, если дело пойдёт худо, но основная работа ложилась на значительно возмужавшие плечи Димы… Хотя в большей степени тут была важна голова – быстрая оценка ситуации, использование преимущества в скорости и ловкости, а также неожиданные и нестандартные действия.
И тут Дима не оплошал!
Не ожидавший подвоха Аким днём привычно слонялся у слободского торжка, сосредоточенно поглядывая, чего бы такого стибрить, поэтому никак не ожидал получить звонкий шлепок сапогом по мощному заду. Поворачиваясь и уже внутренне закипая, бугай был готов столкнуться с любым противником, но только не с малолетком! От неожиданности он растерялся и замер, выпучив глаза… Дима спокойно снял с пояса сыромятный ара́пник96, резко взмахнул, обматывая его вокруг акимкиных коленей, и с силой дёрнул кнутовище на себя, да так, что бандит во весь рост рухнул наземь, треснувшись затылком. Так же спокойно Дима подтянул арапник и зацепил его вокруг своего пояса, а потом стал пританцовывать, ожидая, пока Аким поднимется на ноги. Дождавшись, Дима припустил по улице, увлекая взбешённого хулигана за собой. На бегу подпустив противника поближе, Дима резко изменил направление движения, подпрыгнул, сделал пару восходящих шагов по стене старой часовни, мощно оттолкнулся от неё и так приложил Акимку каблуком под дых, что тот охнул, скрючился и покатился в пыли, силясь вдохнуть. А как только дар речи вернулся к поверженному мерзавцу, тот заныл и запричитал:
– Всё, всё, не бей, твоя взяла, твоя взяла! Баста, баста!
Наградой прошедшему «пробу» Диме был радостный хохот и братские объятья неимоверно довольного Петши.
Мы умели с тобой, точно,
До утра пропадать где-то,
А потом поцелуем сочным
Навсегда провожать лето!
Тогда же, в начале жаркого сентября, Дима пополнил арсенал своих полезных навыков, научившись здорово целоваться с подружкой Полей, чему они, по обоюдному согласию, уделяли долгие часы практики! Тренировались, как говорится, с душой, чувством, толком и расстановкой, взахлёб!
Кроме вышеуказанных забав резвой и неукротимой юности, у Димы и Поли было множество общих интересов: они вместе ходили учиться наукам к слободскому дьяку; перенимали у Петши искусство организации временных и постоянных тайников, а также способов поиска тайников чужих; увлечённо ковырялись в промоинах многочисленных оврагов на тракте, пополняя коллекцию «сокровищ» раритетами древности; с упоением слушали истории проезжих казаков, встававших на ночлег в городе Глухове.
Так же вместе, разглядывая таинственные пергаментные листы хранимого Димой манускрипта, установили они, что большая часть надписей в нём латинские, а на титульной странице каллиграфически выведено: Johann Rudolph Glauber «MAGISTERIUM» и расположены два рисунка – золотой Змей, кусающий себя за хвост, а также Лев, пожирающий солнце {30}.
Стрелок часов вращение
Сопровождаю взглядом…
Стойкое ощущение —
Тайное где-то рядом!
Слишком легко и просто
Сквозь мозговые призмы
Анкером время щёлкает,
Стачивая механизмы!
Слишком уж ненавязчивы
И даже чуть-чуть глумливы
Сети дорог, манящие
В пыльные перспективы.
Но я не ищу прощения,
Не пью вдохновения яды,
Я стрелочное вращение
Сопровождаю взглядом!
В октябре Дима ощутил ту самую необъяснимую тревогу неведомого ожидания! Что-то, круто меняющее его жизнь, должно было произойти вскоре. Причём непонятно было – к лучшему эти перемены или стоит ждать коварных ударов судьбы?
Двадцать шестого октября Диме Тро́щинскому исполнилось четырнадцать лет, а на следующий день он наконец-то с трепетом осознал – ЧТО должно произойти, ЧЕГО он так долго и напряжённо ждал!
В то утро Дима поднялся ни свет ни заря, оделся в лучшую одежду, и, увлекаемый неудержимой силой Зова, отправился к усадьбе графа Разумовского, где вскоре и произошла самая важная в его жизни встреча…
Часам к десяти в графские ворота въехали два столичного вида экипажа, один из которых привёз удивительную поклажу – совсем немного вещей в баулах и коробках, но при этом изрядное количество книг в перевязанных бечевой стопках, склянок с неведомым содержимым, колб и реторт, а также вязанку странного оружия – длинных палок, сабель, мечей и ещё чего-то, обмотанного тонкой цепью.
Из второго экипажа вышли две богато одетые молодые женщины, огляделись, заметили Диму, переглянулись и почему-то весело рассмеялись.
– Наш страж чуть свет уж на посту! – напевно протянула одна из женщин, с тёмными вьющимися волосами и взглядом, проникающим в самые потаённые закоулки души. Она шагнула навстречу заробевшему Диме и жестом позвала подойти свою спутницу – рыжую, стремительную, с упрямым волевым лицом.
– Моё имя Мария и я всё о тебе знаю, – тихо произнесла темноволосая, – а это Анна Григорьевна, твоя наставница и проводница на тёмной жизненной дороге, – Мария взяла Диму за рукав и подтянула поближе к Анне, которая молча заглянула ему в глаза, улыбнулась, подмигнула и обняла. От неё исходили неведомые, но явно ощутимые волны силы, а её платье тонко пахло чем-то, дурманящим разум! Позже Дима узнал, что это аромат драгоценного мускуса.
– Анна, отдайте мне этого юного поплывшего кобельеро ещё на минутку, – весело воскликнула Мария и уже серьёзным голосом, медленно, внятно и убедительно, твёрдо держа паренька за руку, молвила: – Димка, восемь – отличное число, запомни! Если разделить трактат на восемь частей и перемешать страницы в установленном порядке, а потом отдать на хранение доверенным людям в восьми разных местах, то тайну злодеи узнать не смогут никогда! Понял? Да хранит тебя сия путеводная звезда! – сказала и поцеловала его в лоб и в губы, как огнём обожгла…
Так у преображённого Димы началась совершенно новая жизнь, наполненная Учением и Служением, озарённая силой и заботой любимой наставницы, устремлённая вверх и вперёд, туда, где много лет спустя загорится тайная Звезда «Глобер» {31}.
Летопись дней и сплетенье дорог —
Гордость любого мужчины,
Хоть приближают назначенный срок
И седина, и морщины…
Многих укрыли могильные мхи,
Но без упрёка и страха
Мы сочиняем про вечность стихи
И не стесняемся праха!
Заповедь древних легко угадать,
Если душой не лениться,
Если свои недостатки признать
И к постиженью стремиться…
Верить, учиться, мечтать и любить,
Жизнь покоряя отважно,
Крепко держать Путеводную Нить —
Всё остальное неважно!
Несколько лет минуло с того памятного дня, когда Смотрящий Хе́рман Хе́рманс, по прозвищу Летучий Голландец, помог Элиасу Эшмолу возродиться к новой жизни после жесточайшей депрессии, вызванной скоропостижной смертью горячо любимой жены Элинор и их не родившегося ребёнка.
Ученик мудрых даосов посвятил тогда Эшмола в секреты Дао и Дэ, распахнул перед ним ворота Великого Пути, обучил практическому воплощению тайного знания об Эликсире бессмертных сяней – «Цзинь Дань» {32} … И нужно сказать честно – Эл оказался достойным этих знаний!
День за днём, год за годом он совершенствовал своё тело и дух, в соответствии с даосскими заветами: приучил себя к особому режиму питания и употребления напитков; строго соблюдал чередование сна и бодрствования; усердно выполнял древние комплексы специальных упражнений; не позволял посторонним эмоциям даже мимолётно задевать сознание; принимал точно выверенные по составу снадобья; содержал своё жилище в установленном древними мудрецами порядке; трепетно и настойчиво воплощал Восемь Духовных Ступеней, беззаветно веря в своё продвижение по Великому Пути…
Результаты подвижничества не заставили себя долго ждать! Уже через год Эл смог успешно противостоять сезонным напастям – безжалостным английским простудам, которые с детства были для него неприятным, но неминуемым ритуалом смены сезонов. Ещё через некоторое время он ощутил присутствие Удачи, прочно обосновавшейся в его жизни. А через два года почувствовал неукротимую силу и жажду новых свершений, кои благоразумно направил на свои любимые занятия – точные науки, алхимию, астрологию, историю, а главное – сбор по миру уникальной информации, раритетов и артефактов. Обретённое денежное благополучие позволило Эшмолу вести работу обстоятельно, вдумчиво и системно, зачастую скупая целые частные библиотеки и коллекции.
Расширить связи и возможности Элиасу помогло посвящение в масонскую ложу, чему активно поспособствовал неугомонный друг Эрик. Это был очередной верный ход, ибо в те времена именно под эгидой масонства собирались лучшие просвещённые умы, искренне стремящиеся к развитию и благому преобразованию мира. Два давних увлечения Элиаса – археология и герметическая традиция {33} получили новый толчок, благодаря общению с высокопоставленными и авторитетными посвящёнными… Ну и кроме того, многие коллеги Эшмола по глубокоуважаемому и обожаемому им Оксфордскому университету также оказались членами ложи, что поспособствовало их сближению на новом духовном уровне и несомненно принесло практическую пользу почтенной альма-матер.
Очередной свершающей силой, прочно обосновавшейся в повседневной жизни Элиаса, стала безупречность в делах! Через некоторое время, нежданно, как побочный продукт воспитанных точности и аккуратности, безупречность стала приносить весомые плоды – признание и солидную материальную благодарность некоторых европейских монархов за выполненные им работы в области юриспруденции, геральдики и церемониала. Это опять-таки позволило направить средства на пополнение коллекций и научные изыскания, а также избавило увлечённого искателя от добывания средств к существованию и освободило вожделенное время для написания книг и составления музейных каталогов.
Большая сеть широко гребёт – в этом на своём опыте однажды убедился Эшмол!
Огромный массив раритетных манускриптов и печатных изданий, собранных им за многие годы, ожидаемо содержал опасные и запретные знания – алхимические преобразования веществ, принципы создания тайных эликсиров, снадобий и ядов, описание магических рецептов и ритуалов, способы изготовления смертельных артефактов, действенные методы абсолютного порабощения человеческого сознания и манипулирования организованными группами, жестокая тактика тайной войны, приёмы торговых и банковских махинаций, а также многое другое, что ни при каких условиях не должно было стать достоянием нечистоплотных деятелей…
Нужно принимать срочные меры – так мудро решил Эл!
Летя в туманах сновидений,
Бродя под призрачной листвой,
Я в пароксизме откровений
Узрел астральный облик свой!
Суровой правдой отраженья,
Глубокой заводью зеркал —
Познал без страха и сомненья
То, что давно подспудно знал…
Во снах мой облик безупречен,
Хоть неприветлив и сердит,
Он педантичен, но беспечен,
Он на приличья не глядит!
И вот теперь, с Землёй вращаясь,
Живу в тягучих дней глуши,
Но неизменно возвращаюсь
К портрету собственной души!
Если Филиппа Аврелия Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма современники заслуженно называли «Превзошедший Цельса», то Иоганна Рудольфа Глаубера {34} можно смело поименовать «Прославляющий Парацельса», настолько привычно и регулярно верный последователь Великого Магистра поминает его заслуги и подвиги…
И, похоже, переусердствовал! Слегка тронулся рассудком на этой почве!
Это ненормально – сие Иоганн отлично понимает… Но всё не так просто и не просто так, разумеется. Он в очередной раз, проснувшись, долго приходит в себя, трёт виски, всматривается в своё зеркальное отражение, жадно вливает в пересохшее горло тёплую воду с лавандой, хмурится, размышляет…
Яркие, мучительные и жутко реалистичные сны преследуют Мастера уже пятый год. Казалось бы, приключения и злоключения бурной молодости давно остались в прошлом, пора успокоиться, но, похоже, нет – проклятие мстительного Жида не перечеркнёшь росчерком пера и не отринешь силой железной воли!
В своих беспокойных снах Иоганн перевоплощается в Парацельса – путешествует, сражается, бежит из плена, один входит в чёрные от дыма костров и заваленные чумными трупами города, а самое главное, пытается записать точный и подробный рецепт изготовления «Питьевого Золота». Пытается, но раз за разом так и не может поймать ускользающую нить формул и действий… Это запретные знания! Бешеная ярость и жуткие древние проклятия, выпущенные на волю Вечным Жидом Зеки́ Бе́ркандом, как огненные стрелы летят в дрожащее от страха Пространство! Эти стрелы предназначены давно умершему Учителю Парацельсу, но больно жалят также и спящего Иоганна… И совершенно понятно почему!
Кого он хотел обмануть тогда, летом 1624 года, двадцатилетним юношей храбро и безрассудно отправляясь в Константинополь на поиски Бессмертного, некогда раскрывшего невообразимые тайны молодому Парацельсу? Похоже, что себя! Точно, себя! В результате пятнадцать долгих лет провёл он в плену у коварного Берканда – толок коренья и минералы, варил эссенции, вдыхая ядовитые зловонные испарения, плавил неизвестные металлы и растил гроздья разноцветных кристаллов. Сотни раз Иоганн планировал побег, но всегда терял сознание, как только наступал момент действовать. Потом долго болел и по крошкам восстанавливал силы, валяясь на жухлой соломе в тёмном холодном углу мастерской…
Жид знал своё дело!
Красивый, но нелюдимый, коротко стриженный, с тёмно-оливковой кожей и вечной саркастической улыбкой на губах, на вид лет пятидесяти – Зеки мыслил совсем другими категориями, нежели обычные люди. Он, похоже, давно перерос полутона и полуэмоции обыденности, он устал доверять людям, ждать или надеяться на что-то. Он беспощадно, силой власти свершения добивался желаемого, он не просил, а заставлял, он забирал всё, ничего не отдавая взамен! Его злоба была ужасна, а месть неутолима, корысть и алчность безграничны, а равнодушие к событиям мира и жизням людей было надменным, осмысленным и нарочитым! Страшная судьба Бессмертного, потерявшего человечность…
Тогда, более двадцати лет назад, «дух Учителя» спас Иоганна в первый раз – валяясь в горячечном бреду после очередного намерения сбежать, он явственно ощутил себя Парацельсом, обладающим достоверным знанием о том, как снять медный ошейник раба, как приготовить снадобье, позволяющее преодолеть заклятие Берканда, как добраться до порта и попасть на корабль, отплывающий на Крит. И всё удивительным образом получилось! Знание, дарующее свободу, было истинным! Правда, тогда же пришло ещё одно истинное знание – Жид будет мстить! Не нужно было воровать у него порцию готового Эликсира – янтарного цвета прозрачную горошину, горящую на свету золотым огнём… Не нужно…
Много позже, развивая идеи Парацельса, увлекаясь практиками сродства и преобразования, Иоганн сам разгадает действенный секрет «Питьевого Золота», досконально сравнив своё изделие с похищенным у Жида образцом по массе и плотности, цвету и прозрачности, плавкости и взаимодействию с нужными реактивами. Скормленные маленьким крысятам частички образцов сработали! Крыса, отведавшая Эликсир Берканда, прожила одиннадцать лет, а Эликсир Глаубера продлил крысиный век почти до шестнадцати лет. Сам же принять Эликсир Иоганн так и не осмелился, разумно и обоснованно полагая, что тем самым навлечёт на себя проклятие Жида и поставит своё благополучное существование под угрозу!
Взрослая сознательная жизнь Иоганна Глаубера была интересной, насыщенной событиями, открытиями и свершениями. Он внёс огромный вклад в науку и тайные знания, дружил с самыми известными учёными, алхимиками, мистиками и магами своего времени, добровольно и активно помогал Братьям Смотрящим в их нелёгкой миссии. Но главными своими успехами и достижениями Иоганн искренне считал всего два деяния. Первое – участие в создании и утверждении на Большом Совете в Амстердаме свода правил «Нераспространение», подразумевающего строгое шифрование и особое сохранение алхимиками и мистиками текстов, содержащих опасные знания. А второй важнейшей заслугой считал он своевременную передачу хранителям «Союза Закона» единственного экземпляра своей рукописи «Magisterium»97.
А вот со снами нужно было что-то делать! Дальше жить становилось всё трудней и мучительней!
О, этому миру есть про что вспомнить —
Мелкими буквами вехи в истории!
Люди спешат свои жизни наполнить
Радостью, скорбью, счастьем и горем!
В октябре 1661 года на всемирном Совете в Амстердаме председательствовал уважаемый в кругах мистиков и корифеев тайного знания шестидесятилетний Мастер Братства Смотрящих по имени Чжу Чжию, известный также как Учитель Шуньшуй. Именно он, посланник и полномочный представитель даймё Хика́то {35} и Мастера Токугавы Мицуку́ни, говорил и принимал решения от лица всего Братства – большая честь и великая ответственность {36}!
А именно эти понятия – Честь и Ответственность – определяли благие деяния Учителя Шуньшуя в течение всей его жизни. Он с шестилетнего возраста постигал даосские премудрости в одной из китайских монастырских школ «Сяньдао», основанных в стародавние времена лао Вэйдо́у {37}, став к тридцати трём годам непревзойдённым Мастером духовной алхимии «Шеньсянь» – высшего наследия бессмертных сяней, сохраняющего в себе принципы постепенного преобразования духа и тела человека до состояния «Цзинь Дань».
С 1634 года Мастер Чжу Чжию возглавлял монастырское Братство «Люга́й» {38} – тайную силу и невидимое войско Смотрящих, а кроме того, успешно представлял интересы Братьев, служа на разных должностях в правительственных учреждениях династии Мин.
В 1644 году Шуньшуй ушёл в оппозицию маньчжурским захватчикам, до основания потрясшим Поднебесную. Его боевые отряды почти пятнадцать лет охраняли экстренно сокрытые исторические святыни – книги и предметы искусства, собирали важную информацию о планах врага и готовили военное сопротивление узурпаторам.
Мастер Чжу Чжию готов был посвятить остаток жизни борьбе с циньцами, но Братья трезво оценили ситуацию и благоразумно решили предоставить истории самой разбираться в своих хитросплетениях, а мудрого и опытного Шуньшуя сохранить для Всеобщего Блага. Поэтому в 1659 году по приглашению Мастера Мицукуни Чжу Чжию переехал в Японию, став главным историческим консультантом Братства и полномочным послом в других странах.
Многие люгай переселились тогда в Японию, пополнив ряды сохэ́й и ямабу́ши98, но бо́льшая часть просвещённых бродяг остались служить в Китае и Корее, помогая Братьям в длительной и кропотливой работе по сбору исторического наследия, опасных артефактов и источников запретных знаний.
Млечный Путь – моё направление,
Лунный свет – седина в волосах…
Просто жить, не считая времени,
Сохраняя покой в глазах!
Мысли очень немногого просят —
В эту ночь не поспать до утра,
Гостем стать на празднике осени,
Посидеть у большого костра,
Покружить среди чёрных веток,
В перекрестии скупых лучей…
И впитать, словно память предков,
Горький дым и огни свечей!
Можно представить себе радость и восхищение Элиаса Эшмола, которому в те дни довелось лично пообщаться с хранителем и носителем даосской традиции! Эл не так давно посвятил свою жизнь Учению, а потому ему, как восторженному неофиту, было крайне важно использовать любую возможность соприкосновения с «Истоками и Корнями»! Учитель Чжу Чжию оценил это неукротимое стремление, проведя с Эшмолом почти месяц в доверительных беседах у ночного костра…
К удивительной компании даосских посвящённых неожиданно присоединился старый приятель и коллега Эшмола Иоганн Глаубер, настойчиво ищущий новое действенное средство для «трансмутации» своего духа и тела, которое бы сулило избавление от навязчивых снов, утомления и затяжных приступов головной боли… Так Дао нашло себе ещё одного чудаковатого, уже немолодого и очень нездорового чужеземного последователя!
Непростая жизнь и благое Служение всех этих замечательных, увлечённых и искусных людей – яркий пример и точный ориентир для многих поколений Идущих, отказавшихся от всего ради Пути, но заслуженно получивших неизмеримо больше, чем можно себе представить в самых откровенно корыстных фантазиях!
Кстати, было бы неправильно и несправедливо умолчать о других представителях мирового мистического сообщества, присутствовавших на Большом Совете в Амстердаме! Про каждого из них можно было бы написать книгу, поэтому хотя бы перечислим наименования Союзов и имена отдельных деятелей, отдавая дань памяти и благодарности за их вклад во Всеобщее Благо!
ПЕРЕЧЕНЬ ПРОЧИХ УЧАСТНИКОВ СОВЕТА:
– Ка́нтор Дайс из Братства «Союз Закона» (S.S.S.G.G.) за Гроссмейстера Ри́хтера;
– Магистр Лэрд Росс из Тайного Союза «L.B.B.»;
– Гроссмейстер Герму́нд Ве́стер из Братства «Хельхейм»;
– Мастер Ааррон Рич из Братства (Ложи) Уоррингтона;
– Мастер Альв И́рвинг из Братства (Ложи) Стаффордшира;
– Дэниэл Норри из Герметического общества (Ложи) Эдинбурга;
– Слушатель Уильям Уилсон за умершего Мастера Николаса Стоуна;
