– Зачем Марбранду обращаться к тебе?
Отшельник, насколько позволяло его положение, пожал плечами:
– Возможно, лучше спросить у него.
Лезвие сильнее прижалось к его шее, и он поспешно добавил:
– Может быть, потому, что на Пустошах вещь была бы в безопасности.
Топор не переставал давить Отшельнику на кадык:
– Зачем тебе было выполнять требования лорда?
– У меня была бы возможность изучить вещь. Я думаю, что она непростая, далеко не простая. Что касается двух других твоих вопросов, я ничем не могу тебе помочь. Белого волка я видел много раз, это просто хорошо вырезанная из белого камня статуя зверя (он опустил тот момент, что волк двигался). Руины же закрыты для меня, Пустоши не пускают меня к ним. Это всё.
Топор мягко вошёл в землю вплотную с его головой, сняв с лысого черепа тонкую полоску кожи. Эрго Ваер молча сел на бочонок и, прикрыв глаза, неподвижно застыл, словно ястреб, высматривающий добычу. Отшельник прислушивался к окружающей их ночи. До Пустошей было рукой подать – не более двух лиг. Он слышал, чувствовал их, тянулся к ним…
…Эрго Ваер, наклонившись, достал из сумки, принадлежащей монаху, предмет, завёрнутый в мягкую ветошь. Аккуратно размотав свёрток, он положил себе на колени странную круглую шкатулку, блеснувшую в свете пламени массивной золотой цепью. Проведя пальцами по поверхности, густо украшенной затейливой резьбой, он принялся крутить её в руках, поднеся к самому лицу. Он чувствовал, что шкатулка (если она и была таковой) буквально пульсировала от заключённой в ней силы. Но какова её природа, насколько она опасна и для чего понадобилась Марбранду? Надо будет срочно доставить её магистру, он оказался прав, здесь затевалось нечто против самой матери-церкви. Завернув вещь обратно в тряпьё, он вновь убрал её в суму. Отшельник оказался менее полезным, чем он думал в самом начале. Но не совсем… Осталась самая приятная, хотя и требующая полной отдачи сил, работа…
…Отшельник ловил малейшие звуки, доносившиеся до него из-за кровавого занавеса. Где-то там была чудесная ночь, наполненная ароматами, которых он не чувствовал из-за сломанного носа, и звуками, заглушаемыми шумом крови, рвущий его вены на висках. Ему остались лишь неясные отголоски, которые он впитывал всей кожей, как последние глотки вина перед казнью. Он не сомневался, что его ждёт смерть. Он не боялся её и готов был встретить, но подозревал, что Ваер поведёт его на последнее свидание самым долгим путём. Отшельник никогда не отличался особой религиозностью, предпочитая ей глубокое изучение окружающего мира с его реальными чудесами. Однако сейчас он молился, отметив про себя, насколько всё-таки слаб и жалок человек. Несмотря на все свои убеждения и напыщенные речи, наступает момент, когда ему требуется чудо свыше и он просит о нём, почему-то решив, что именно ему боги или бог должны помочь. Люди обычно при этом запоздало каются и дают различные обеты. Отшельник не давал никаких обещаний, он лишь просил высшие силы дать ему шанс войти в последнюю свою дверь не одному. Когда-то давно он читал священную книгу церкви единой, которая постепенно вытесняла старые культы. Что-то ему понравилось, что-то казалось спорным, но в ней точно нигде не было написано, что людям нужно ломать ноги, снимать кожу – и всё во славу божию. Было бы неплохо, если бы их единый бог обратил внимание на некоторых своих служителей (хотя это ещё большой вопрос, кому они служат) и помог бы ему наказать особо ретивых.
Размышляя так, он не заметил, как постепенно затихли все звуки, словно на мир накинули толстое ватное одеяло. Из всего небольшого диапазона, доступного ему сейчас, осталось лишь биение его сердца. Он покрутил головой, пытаясь определить причину наступившей тишины. По коже словно пробежало полчище паучков, колющих кожу своими лапками. Рядом творили колдовство, причём не слабое. Ритм его сердца участился, в такт ему перед глазами вспыхивал и гаснул красный свет.
Его бросало то в жар, то в холод, пот струился по всему телу. Вспышки красного света в такт с начавшим бить барабанную дробь сердцем слились в дрожащую кровавую пелену, сквозь которую Отшельник увидел проступающие очертания тёмной фигуры. Это был Эрго Ваер, только в демоническом обличье. Всё его тело покрывал костяной панцирь, утыканный шипами, они были даже на его лице, с которого на него смотрели два чёрных омута лютой ненависти. На груди демона выступало бледное лицо человека с закрытыми глазами. По белой коже алой лентой струилась кровь, вытекающая из ноздрей Эрго Ваера. Вот и объяснение той силы, которую Отшельник приписывал амулету. Ваер оказался настолько безумным, что в погоне за могуществом превратил в амулет своё тело, впустив в него демона. В таком случае человек обретал огромную силу. Но расплата… Он, Ваер, каждую секунду боролся за своё главенство над демоном, испытывая при этом как душевные, так и телесные муки, неотвратимо скатываясь в пропасть безумия. Когда силы человека к сопротивлению заканчивались, демон пожирал его изнутри, забирая с собой его душу. Для отсрочки неизбежного одержимому требовалось постоянно подпитывать свои силы за счёт других. Теперь Отшельнику стал, по крайней мере, понятен интерес Ваера к нему и к его связи с Пустошами, которые, по сути, являлись неисчерпаемым источником Силы.
Холод разлился по внутренностям Отшельника. Выходило так, что Эрго Ваер решил восполнить силы за его счёт, но перед этим он должен будет отсечь его от источника, от Пустошей. А это требует полной концентрации и отнимает очень много сил. Ну что же, возможно, у него появился шанс. Совсем крохотный, но им нужно воспользоваться…
…Эрго Ваер, убрав золотую вещицу, вновь подошёл к пленнику. Пора было начинать. Силы, что скрывалась в Отшельнике, ему должно хватить надолго. Когда его никто не видел, он мог позволить себе болезненно поморщиться, божий огонь внутри него был голоден и пожирал его, побуждая Ваера безжалостно уничтожать в себе малейшую слабость. Двадцать лет назад он был удостоен высочайшей чести, оказанной ему великим магистром их ордена, Илирио. Он был сто двадцать шестым магистром и, без сомнения, самым великим, при котором враги церкви трепетали и низвергались во тьму. Именно он разглядел в никому не известном церковном служке одного из самых верных сынов церкви и произвёл над ним лично ритуал снисхождения святого духа, что впоследствии помогло тому стать самым беспощадным борцом с нечистью. Кривая ухмылка судорогой исказила его лицо, цена той силы была велика. Но телесные и душевные страдания лишь укрепляли его в вере. У него был богатый опыт, который говорил, что самое страшное зло скрывается за маской невинности и добродетели, которую необходимо срывать вместе с кожей. Делая это, он никогда не сомневался, зная, что творит богоугодное дело, освящённое церковью во имя царствия света. Сомнение было смертным грехом, который он убил в себе очень давно. Сомневающихся отправляли в Звёздную рощу, недалеко от этого места, туда, где магистр совершил свой великий подвиг, изгнав из этого мира злобного демона. В этом священном месте поколебавшийся либо обретал веру, либо его больше не находили.
Сейчас предстояло самое трудное – выпустить наружу божий огонь и не сгореть в нём самому. Непослушными пальцами он распахнул на груди куртку. Всё его тело покрывали старые и новые рубцы, в их переплетении образовывалось лицо. Оно не отличалось красотой, но старый боевой топор тоже вряд ли кто назовёт красивым, однако он может спасти много жизней, как и забрать. Эрго Ваер и не ждал, что после ритуала сошествия святого духа у него вырастут белоснежные крылья, он слишком грешен для этого… Но кому-то требуется выполнять грязную работу. Ваер содрогался мелкой дрожью, дыхание болезненно резало горло. Стенки реальности таяли и размывались, перед глазами начали оживать мрачные тени из других миров, они окружали его, сплетались вокруг непроницаемым коконом, отрезая Эрго Ваера и Отшельника от окружающего мира. Вернётся ли он или останется в мире демонов, теперь зависело от его хладнокровия, железной воли, и самое главное – от непоколебимой веры. После того, как он получит своё, судьба погрязшего в грехе колдуна его не беспокоила.
Чудесная сила заклокотала внутри него, тело было готово треснуть, как перезревший плод. Дальше ждать было нельзя. На осунувшемся лице человека закрылись глаза, тонкие губы прошептали тайное слово, снимающее печать, которая сдерживала поток божественного огня. Как только последний звук растворился в дрожащим воздухе, глаза его другого лица широко распахнулись, уставившись на лежащего перед ним человека.
Эрго Ваер преобразился. В этом месте были отчётливо видны нити зеленоватого света, идущие от тела Отшельника. Он наклонился и вытащил нож из ноги колдуна. Человеческая кровь шипела и пузырилась в отравленном воздухе.
Нож медленно, роняя шипящие красные капли, рассекал нити, одну за другой. Те вспыхивали и таяли в воздухе. Каждый раз тело Отшельника вздрагивало, рот рвал мучительный крик. Кажущаяся лёгкость, с которой нож отделял нити, связывавшие тело Отшельника с Пустошами, давалась Эрго Ваеру с невероятным трудом и мучением. Небесный огонь сжигал его и вот-вот готов был выйти из-под контроля. Оставались ещё три нити…
…Такой боли Отшельник не чувствовал никогда. Боль терзала его тело и душу. Каждый раз, когда нож в руке демона разрезал ещё одну нить, всё его тело словно разрывалось в клочья. Он уже не понимал, где он, кто он. Среди кровавой бури, бушующей у него в голове, осталась лишь одна мысль: шанс! Шанс, который он должен был использовать. Когда была разрезана первая нить, он попытался, но у него ничего не вышло. Он знал, что всё внимание Эрго Ваера сосредоточено на удержании под контролем своего демона. Но знать о возможности и попытаться сделать задуманное не одно и то же. Отшельник понял это сразу, как только захотел опрокинуть топор, торчащий из земли рядом с его лицом. Но лезвие слишком глубоко вошло в землю, к тому же очень неудобно пытаться что-то сдвинуть одной головой.
Нитей осталось всего две… Он в исступлении бился головой о сталь, топор чуть наклонился. Он, не чувствуя этого, продолжал. Последняя светящаяся паутинка одиноко мерцала в темноте. К ней медленно, но неотвратимо плыл акулий плавник ножа. По пальцам кисти Отшельника, примотанной к колышку, ударила деревянная рукоять, обмотанная кожей. Ладонь сжала её стальной хваткой и, перебирая пальцами, Отшельник подтянул лезвие топора и начал перепиливать верёвку. Нож подплыл к нити ещё ближе. Левая рука неожиданно быстро оказалась на свободе. Хищной птицей нож проплыл над ним, обрезая последнюю ниточку связи, роднившей его с Пустошами, с которыми он больше века был единым целым. Отшельник заорал от боли и отчаяния, с него будто одним движением сдёрнули кожу, оставляя под небом обнажённое, вопящее мясо, истекающее кровью и болью. Перехватив оружие, Отшельник вслепую рубанул секирой…
…Эрго Ваер был на последнем издыхании, но упрямо продолжал начатое. Главное – оторвать Отшельника от его источника Силы, после чего он не будет представлять серьёзную угрозу и можно будет одним глотком осушить его искру, вновь полностью подчинив себе рокочущее внутри него пламя и покинуть этот проклятый мир. Осталась последняя светящаяся нить. В какой-то момент Эрго Ваер почувствовал, что от потери контроля его разделяет грань едва ли не более тонкая, чем дрожащий волосок. Рука с ножом на несколько мгновений застыла, однако Ваер сумел сохранить контроль, и она вновь сдвинулась с места. Какое-то чувство, слишком размытое, чтобы Ваер на него отвлёкся, кольнуло его не сильнее комариного укуса. Он не мог, даже если бы захотел, расточать своё внимание, тем самым ослабляя контроль.
Последняя нить, слабо мигнув напоследок зелёным, исчезла. Даже сквозь гул крови, заполонивший его голову, он услышал крик, вырвавшийся из Отшельника. Он смог! У него полу…
Внезапно страшная боль расколола ему голову. Но в этом был виноват не раздиравший его ураган, Эрго Ваер чувствовал, как он беснуется за хрупкими стенками его тела. Скоро он не смог бы удерживать контроль. На его счастье, пламя силы, словно утомившись, не принимало больше попыток вырваться наружу. Что-то пошло не так… Нужно было срочно уходить. На крайний случай у него было запасено слово для выхода, которое должно было вернуть его из этого проклятого места.
Мир вокруг начал меняться, обретая привычные очертания. Боль разрывала голову, но она была лишь отголоском той боли, которая сжигала его грудь. Схватившись за неё слабой рукой, Эрго Ваер ощутил, что в ней что-то торчит. Опустив глаза, он увидел топор, глубоко засевший у него в грудине и разваливший на две половины его второе лицо. Остатки сил покинули его, и он рухнул на землю…
…Как только его связь с Пустошами была оборвана, Отшельник почувствовал, как много потерял. И первое, в чём это выразилось, он начал задыхаться. Воздух стал ядовитым и раздирал лёгкие словно когтями. На его счастье, продлилось это всего несколько мгновений, и он снова обрёл способность дышать. Сквозь свои судорожные вздохи и шум в голове Отшельник различал обычные звуки: шум ветра в траве, где-то в лесу ухал вышедший на ночную охоту филин.
Отшельник почувствовал, как топор рванули у него из рук, но он так вцепился в рукоять, что вырвать у него оружие можно было только с рукой. Рядом что-то упало, он очень надеялся, что это труп Эрго Ваера. Освободившись от пут, он, кое-как отерев от засохшей крови лицо, разлепил, насколько позволяла опухоль, глаза и осмотрелся.
Рядом он увидел пару ног, одетых в подкованные сапоги. Приподнявшись на корточки, Отшельник, не выпуская секиры из рук, добрался до лежащего тела Эрго Ваера. Всё его тело болело, как одна сплошная раскрытая рана, физическая боль наслаивалась на боль, терзавшую его душу. Практически ничего не соображая, Отшельник ощупал тело, но не нашёл то, что искал. Наткнувшись на нож, он вначале отдёрнул от него руку как от раскалённого, но затем осторожно, как только мог, сделал два небольших надреза у себя под глазами, выпустив накопившуюся под кожей кровь. Так было гораздо лучше. И первое, что он увидел, была старая дорожная сума мёртвого монаха, валявшаяся на земле. Какое-то время он просто тупо смотрел на неё, пытаясь вспомнить, чем этот предмет так важен для него. Добравшись до сумки на четвереньках, он дрожащими руками достал из неё свёрток. В глубине его сознания заплясала слабая искорка не оформившейся мысли. Разум, запутавшийся в паутине боли, никак не хотел нормально работать, но измученное тело помнило больше. Пальцы сами знали, что им делать: подталкиваемые подсознанием, они развернули свёрток. Оставляя кровавые разводы на золотой поверхности, пальцы Отшельника путешествовали по запутанным тропам резного узора, поглаживая в определённых местах, надавливая в других. Итогом стало мягкое золотистое свечение, исходящее от предмета, узор бесконечным змеем пришёл в движение. Вслед за этим прозвучал тихий щелчок, с которым откинулась крышка.
Была ещё глубокая ночь, но всё равно нужно было торопиться. Отшельник слышал, как Эрго Ваер приказал своим людям ждать до рассвета, нужно убираться отсюда как можно быстрее. Он перевёл взгляд мутных глаз на тело, лежащее рядом. Нужно было проверить капитана и, если нужно, то прикончить, но Отшельник изо всех сил боролся с тем, чтобы не потерять сознание. Если это случится, то все усилия будут напрасными. Но как велик соблазн! Преодолеть всего несколько шагов и вонзить нож в тело врага, которым тот лишил части его самого, сделав калекой. Но даже попытка сдвинуться с места вывернула его желудок наизнанку. Силы стремительно покидали его. Уже не думая ни о чём другом, он скорчился над золотым диском.
Клут несколько раз демонстрировал возможности этого артефакта, и одна из них была сейчас как нельзя более кстати. Мгновенно перемещаться в желаемое место. Конечно, был ряд обязательных условий. Ты должен чётко представлять то место, куда хотел попасть, побывать там хоть один раз и постоянно держать этот образ в голове, иначе тебя могло закинуть совсем не туда, куда тебе бы хотелось.
Земля начала медленно вращаться вокруг него, засасывая Отшельника в чёрный омут беспамятства. Казалось бы, ведь нет ничего проще, чем подумать о том месте, где хотел бы очутиться. Но если перед этим тебя методично избивали ногами, превращая тело в отбивную, а после твои лёгкие наполнил отравленный воздух, из тебя вынули и изорвали душу и при этом ты не позволял себе умереть… Тогда всё представляется в несколько ином свете. Отшельник, словно утопающий, камнем идущий на дно, проталкивался сквозь тёмные воды обморока, пытаясь нащупать спасительную твердь ясного образа. Слабый стон сорвался с разбитых губ, Отшельнику же казалось, что он орёт от ненависти на собственную слабость. Он и не заметил, как завалился набок, но упрямо продолжал сжимать в руках артефакт. Зрачки закатились под окровавленные веки, оставляя снаружи перечёркнутые кровавой паутиной лопнувших сосудов белки, окрашенные догорающим костром в цвет пламени. Разбитые губы еле видно дёрнулись, выпуская на воздух обрывки слов тише последнего выдоха умирающего:
– Домой, я хоч… …ой, на Пустоши, Пусто… ши…
…Первые лучи пробуждающегося солнца позолотили верхушки высоких елей, стоящих безмолвными стражами. В отряде из оставшихся восьми человек никто не спал. Сибольд мрачно оглядел бледные хмурые лица. Когда капитан Эрго приказал прибавить шагу без видимой причины на пустом тракте, все, не задумываясь, выполнили приказ. И последующая встреча на проклятом перекрёстке никого не насторожила, только Сибольд почувствовал, что капитан не просто так приказал задержать двух беседовавших незнакомцев. И вот непостижимым образом осталась только половина отряда, и он боялся, что это ещё не конец. Такие потери он помнил, лишь когда они три года назад зачищали проклятое поместье с семейкой вурдалаков. Пусть их тогда было больше, но они знали, на что шли… Здесь же они потеряли людей после встречи с двумя стариками! Ещё раз взглянув на посветлевшее на востоке небо, он, тяжело вздохнув, отдал приказ выдвигаться в сторону лагеря.
Они шли с обнажённым оружием в сомкнутом строю, словно возвращались не на стоянку, где их ждал капитан Эрго, а шли на битву. В мозгу Сибольда промелькнуло: «Идём, как в последний бой». И тут же обругав себя, крепче сжал меч и обнажил зубы в волчьей ухмылке. Он хотел сказать людям что-то ободряющее, но его нога попала в кротовину, и он, споткнувшись, чуть было не упал, если бы не товарищи по обеим сторонам. Люди остановились, над строем разлилась недобрая тишина. Все знали, что означает, если предводитель перед сражением споткнулся, – дела не будет. Громко выругавшись, Сибольд грозно нахмурил брови.
– И чего все рожи поотворачивали? У меня что – вторая голова появилась?! А?! Сучьи дети! Мы просто в лагерь идём и…
Он хотел ещё что-то сказать, но не нашёл слов и, зло сплюнув, скомандовал:
– Вперёд, огрызки!
Строй, вздрогнув, пришёл в движение, и люди двинулись к поставленным квадратом телегам. Встающее солнце густо мазнуло их багровой краской, словно тёмный алтарь жертвенной кровью. Оружия никто не опустил. Сибольд шёл, упрямо выпятив подбородок, с прямой спиной. Сама уверенность в себе, но в душе, противно завывая, скребли кошки, и он впервые за долгое время подумал, что надо бы сходить на могилы к своим старикам. Вот только вернётся из этого рейда – и первым делом к ним.
За их спинами столетние ели, тихо перешёптываясь, задумчиво качали зелёными головами, и утренний ветер доносил до людей смутные пророчества. Но люди давно уже перестали понимать язык деревьев и не прислушивались к их предостережениям.
Глава 2
Около года назад…
Холодный ливень на пару с порывистым ветром сотрясали стены и крытую гнилой соломой крышу. В большую прореху заливал дождь, собравшись на раскисшем земляном полу в приличную лужу. Вода заставила серых обитателей жаться по углам полуразвалившегося сарая. Больше всего их собралось в дальнем от входа углу на куче различного хлама и прелой соломы. Среди копошащихся крысиных тел, сверкающих в темноте красными блёстками глаз, свернувшись клубком, лежала женщина. Её избитое тело сотрясала дрожь. Прежде чем попасть под защиту ветхого сарая, она провела под дождём около часа и уже в сумерках нашла хоть какое-то убежище. Развести огонь ей было нечем, да и не из чего. Вокруг всё было отсыревшим. Кроме самой большой дыры на крыше была уйма щелей, сквозь которые капала и сочилась влага. Ещё днём раньше (точнее сказать было трудно) она была совсем другим человеком, с множеством желаний и стремлений. Несколько часов назад этого человека раздавили, разорвали в клочья. Та, которая сейчас лежала на куче мусора, ещё сама не осознала, кто она. Женщина никак не могла понять, то ли её ночные кошмары перекочевали в реальность, то ли она полностью погрузилась в них. Одним глазом из-под разбитой брови (второй полностью закрылся под безобразным синяком) она не отрываясь смотрела на открытый дверной проём, за которым в ночи бесновалась непогода. Сверкнула очередная вспышка молнии, которая ударила в землю прямо перед входом в сарай. На мгновение она, вырвав из темноты убогие внутренности, осветила бледное лицо с прилипшими к нему пепельными волосами и, потухнув, негативом осталась на сетчатке глаза. Женщина даже не вздрогнула. На заострившихся скулах ходили желваки. Единственный видящий глаз неистово буравил темноту, в его сжатом тьмой зрачке плескались осколки лютой ненависти, настолько острой, что о них можно было порезаться. В голове безумной птицей в клетке билась мысль: «Больше никогда, никогда, НИКОГДА!»
…После удара зрение никак не хотело сфокусироваться. Над ней возвышалась сопящая громада Буга, продолжавшего насиловать её. Крик дочери сиреной разрывал ушные перепонки, жёг раскалённым железом, не позволяя ослабевшему телу вместе с измученным разумом укрыться за стеной беспамятства. Пальцы левой руки, слепо шарящие по сухой листве, внезапно наткнулись на какой-то предмет. Неосознанно Маша схватила его, словно утопающий, хватающийся за соломинку. Прорезиненная рукоятка удобно легла в ладонь. Отвёртка! Она совсем забыла о ней, что и не мудрено. Видимо, когда её, вытащив из могилы, швырнули на землю, она у неё выпала. По участившемуся дыханию Буга она поняла, что тот вот-вот кончит. Если бить, то сейчас. Собрав всю свою ненависть, давшую ей силу, она сжала до боли рукоять отвёртки – «Боже, только бы не промахнуться!» Маша с криком вскинула левую руку.
На мгновение она замерла, наблюдая, как гримаса удовольствия костенеет на лице Буга посмертной маской. В его правом виске торчала отвёртка, стискиваемая её рукой. Отвёртка, пройдя мозг, вышла с противоположной стороны, торча из него кровавым ростком. Раздувая ноздри, как разгорячённая лошадь, она выдернула своё оружие и нанесла ещё два удара. Один пришёлся в лицо, продырявив щёку и раскрошив зубы, другой прошил насквозь шею. Буг начал медленно заваливаться на неё. Извиваясь ужом, она руками и ногами отталкивала тяжёлое тело. Выбравшись из-под трупа, Маша, спотыкаясь, со всей возможной скоростью побежала на крик. По сути, она не бежала, а быстро шла, тратя на это последние силы.
Картинка перед глазами раскачивалась как на качелях, и, чтобы не упасть, Маша широко, как канатоходец, расставила руки. Сделав ещё пару неуверенных шагов, она, подняв голову, увидела спину, обтянутую потрёпанной кожаной курткой. Эта спина скрывала от неё кричащую дочь. Танюшкин крик иглой прошивал Маше сердце, девочка буквально захлёбывалась от крика.
– Мама! Мама! Ма-а-а-а-амочкаааа!!!
Маша полностью утратила связь с реальностью. Реальными для неё остались лишь крик её ребёнка, которому грозила беда, и нечто, загораживающее к нему дорогу. Это нечто необходимо было убрать с её пути – и неважно, каким способом. Один её глаз полностью заплыл, другой был широко раскрыт, но он ничего не видел, кроме препятствия, мешающего дотронуться до её страдающего дитя. Бешеная ярость бледностью растеклась по избитому и окровавленному лицу. Сквозь оскаленные зубы рвался полурык-полуплач. Преграда перед ней начала двигаться. Медленно, очень медленно. Сжав рукоять двумя руками, Маша подняла отвёртку над головой…
…Найти девчонку не представляло никакого труда. Крыса был неплохим следопытом, и уже через несколько минут он наблюдал сжавшееся за стволом дерева создание в странной одёжке. Не считая нужным прятаться, он, не таясь, вышел из кустов. Мелкая дрянь, услышав его, обернулась и принялась вопить. Самые желанные для него звуки. Они все были его инструментами, а он – музыкантом, извлекавшим из них чудесную музыку. Крыса бросил быстрый взгляд в спину Буга, тот продолжал прочищать мамашу, которая тоже верещала так волнующе, так… По телу прошла сладостная дрожь. Дочь трогать нельзя, но уж с мамашей он натешится вволю, он не будет торопиться, спешка портит всё удовольствие. Быстро облизнувшись, он вновь обратил своё внимание на визжащую мелочь. С неё не должен упасть ни один волос… отлично, значит, просто поговорим. Она ведь не знает, что ему нельзя её трогать.
– Ну здравствуй, дружок. Хочешь, я расскажу тебе сказку, а если будешь хорошо себя вести, я кое-что тебе покажу.
Он присел перед ней на корточки, мелкая попыталась отползти от него, но он быстро пресёк это, пригрозив ей обглодать ей ноги, если она ещё раз пошевелится. Крыса принялся в красках описывать, как поступит с её мамой, после чего пообещал то же самое сделать с ней.
– А в конце я буду отрезать от вас по кусочку и скармливать друг другу.
Ребёнок заливался слезами, уже не плача, а не переставая вереща, как свинья, которую режут. Крыса смаковал момент. Просто чудесный день! Он приблизил своё лицо вплотную к орущему лицу девочки, та спряталась от него за маленькими ладошками.
– Я й-й-й-й… я н-н-е бббо… юсь, м-м-мой па-а-апа т-т-т… а-а-а-а…
Осклабившись своей кривой ухмылкой, Крыса проговорил, растягивая слова:
– Наверное, я прямо сейчас откушу тебе уши и съем их, а потом…
Сквозь рыдания и завывания ребёнка Крысе показалось, что он услышал какой-то другой звук. Уже поворачивая голову, он подумал, что наверняка это Буг веселится с бабёнкой. Резкая боль вонзилась в его левое плечо, а на спину навалилось что-то рычащее и через секунду новая вспышка боли стегнула его по правому уху. Крыса позабыл про девчонку и про то, что собирался откусить ей уши. Теперь какая-та зверюга хотела оставить без ушей его…
…Маша чуть промахнулась, когда перегибалась через поваленный ствол и вместо шеи вонзила отвёртку в плечо. Не удержавшись, она навалилась на спину заоравшему от боли Крысе. Тот резко выпрямился, а Маша, не отпуская торчащей из плеча отвёртки, впилась зубами ему в ухо. Она почувствовала солёный вкус чужой крови. Несколько раз дёрнув головой, она откусила половину уха и выплюнула его. Ошалевший от неожиданной боли мужчина завертелся, пытаясь скинуть с себя нападавшего. Наконец ему это удалось, Маша, не удержавшись, рухнула на землю рядом с кричащей Таней. Крыса, увидев нападавшего, оторопело обернувшись, в недоумении спросил:
– Буг, какого хера?
Маша, воспользовавшись заминкой, разъярённой кошкой вскинулась с земли, подняв в воздух ворох палой листвы. Она целилась остатками своего маникюра в глаза, но мужчина, грязно выругавшись, перехватил её руки и захотел ударить Машу головой. Но та в этот миг наклонила голову и вместо того, чтобы расквасить ей лицо, Крыса попал по верху черепа, не причинив особого вреда. Но когда его голова откинулась, Маша сама провела тот же приём, но гораздо более успешно. Удар пришёлся чётко по сломанному носу, заставив тот ещё раз хрустнуть и вызвав у мужчины новый вопль боли. Слёзы фонтаном брызнули из его глаз. Выпустив Машу, Крыса сделал шаг назад.
– Ах ты, сука драная! Я тебя с твоим ублюдком зубами разорву!
Сделав вид, что собирается на неё кинуться, он выхватил из-за голенища сапога нож и рассёк воздух, желая дотянуться до живота Маши. Та откинулась назад, но блеснувшая полукругом сталь вспорола лёгкую кофту под распахнутой курткой и оставила на коже длинный глубокий порез. Крыса тут же хотел завершить дело, обратным ударом метя в шею. Однако дикая боль в паху заставила его согнуться пополам, схватившись за своё достоинство руками. Белыми от бешенства и боли глазами он поглядел на девчонку, которая стояла напротив с непонятно откуда взявшимся мечом и пятилась от него. Убрав одну руку, он увидел на ладони кровь.
– Маленькая шлюха! Ты ранила меня! Я…
Не дожидаясь очередных угроз, Маша, выхватив из рук дочери меч и не раздумывая, с диким воплем, выплеснув в нём всю свою ярость, боль и страх, высоко подняв меч, рубанула им, словно дровосек топором, наискосок по шее Крысы. Меч вошёл в плоть у самого основания шеи и, наполовину отрубив голову, застрял в позвоночнике. Машу окатило фонтаном алой крови, брызнувшей из страшной раны.
Тяжело дыша, женщина непонимающим взглядом смотрела на дело рук своих. Лихорадка боя постепенно отступала, сглаживая черты её лица, пряча в глубину того зверя, которого разбудили эти двое. Утерев лицо, она замерла, пронзённая мыслью: «Где Таня?!» Резко развернувшись, она увидела дочку, стоящую рядом и смотрящую отсутствующим взглядом в пустоту. Преодолевая головокружение и слабость, она опустилась на колени перед своим ребёнком и крепко прижала её к себе, покрыв лицо и волосы Танюшки поцелуями.
Она не помнила, что говорила. Маша помнила только щемящее чувство того, что её ребёнок рядом с ней, живой, хотя о полном здоровье она бы не заикалась. Но всё равно Танюшка была жива! Жива, и сейчас обнимала её своими ручками. Избитая и изнасилованная женщина, только что убившая двух человек, буквально утопала в счастье, прижимая к груди свою дочь. Через несколько минут к ней вернутся все её страхи и мысли о том, что делать дальше, но пока она была самым счастливым человеком во Вселенной.
Позже, раздев трупы, она прихватила обе куртки и, поборов брезгливость, сняла с мёртвого Крысы штаны и надела поверх своих. Её собственные джинсы после близкого знакомства с тесаком Буга больше походили на наряд стриптизёрши. Маша также взяла оба ножа – судя по всему, они лишними теперь не будут, оставив меч и отвёртку. Ей не хотелось лишний раз прикасаться к трупам. Поразмыслив, Маша решила свалить трупы в пустую могилу. Она бы с удовольствием оставила их валяться так, но ей показалось важным заполнить могилу, которая чуть было не стала последним прибежищем её с Таней. Она выменяла у смерти их жизни на две другие. Если Крысу она достаточно быстро доволокла до могилы, то со здоровенным Бугом пришлось повозиться – хорошо, что хоть тот лежал недалеко. Таня всё это время не сказала ни слова, скорчившись под двумя куртками. Покончив с телами, Маша, смачно плюнув в могилу, отошла к дочери.
– Ну что, мой хороший, пойдём отсюда.
Таня продолжала молча смотреть в никуда. Маша бережно взяла её лицо в свои ладони и попыталась поймать взгляд её глаз.
– Доченька… – её голос предательски дрогнул. Судорожно вздохнув, Маша проглотила ком: – Кнопочка, родненькая моя, ну очнись, пожалуйста…
Маша уже не могла больше сдерживать слёзы, те катились по разбитому лицу двумя мутными ручьями. Её руки беспрестанно гладили Таню по волосам, по спине. То ли слёзы матери возымели действие, то ли произнесённое ей вслух ласковое прозвище, которое Тане дал папа, но по детскому лицу прошла рябь, порождённая бурей эмоций. Две руки, взметнувшись, обвили материнскую шею. Уткнувшись маме в грудь, Таня зарыдала. Но то были слёзы облегчения, выплёскивающие накопившиеся боль и страх.
Выплакавшись друг другу, они побрели сквозь лес. В скором времени Маша за руку с Таней вышли на открытый простор, встретивший их унылым пейзажем убранного небольшого поля, с трёх сторон огороженного лесом. В свободное от деревьев пространство просматривалось другое поле с разбросанными по нему редкими рощицами. Обычный ничем не примечательный пейзаж для Средней полосы России, однако они были неимоверно далеко от всего, что касалось дома.
Другая планета? Другая Вселенная? Другое измерение? Маша вспомнила, при каких обстоятельствах попала в это место, и поневоле засомневалась. А может, действительно она попала в аварию и в полубреду с Танюхой заплутала в лесу? А по поводу недавней схватки с парочкой маньяков она предположила, что они могли сбежать из психушки, находящейся недалеко от кладбища. Маша хотела спросить дочку о том, что она помнила из прошедшего, но посмотрев на её опухшее от слёз лицо, передумала.
«И куда теперь?» – эта мысль, тяготившая Машу всё время, пока они пробирались по лесу, сейчас встала особенно остро. Оглядевшись вокруг, она пришла к умозаключению, которое озвучила вслух:
– Если есть убранное поле, значит, где-то неподалёку должна быть какая-нибудь деревня. – О том, что деревня может быть вовсе не близко, она промолчала.
Таня, взглянув на маму, грустно проговорила:
– Мам, а мы скоро пойдём домой, к папе?
Маша отдала бы сейчас все сокровища мира, чтобы оказаться в их «двушке» рядом с Макаром. Она отогнала воспоминания, кольнувшие душу острым ножом тоски. Сейчас были не то время и не то место. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «А будет ли у неё теперь время для печали, сможет ли она когда-нибудь побыть слабой?» Она ласково потрепала Танюшку по голове, её шапка где-то потерялась, хорошо, что на куртке был тёплый капюшон. Она не хотела обманывать дочку и ответила что думала:
– Не знаю моя маленькая, честно, не знаю. Сейчас мы попробуем найти деревню. Помнишь, как у бабушки с дедушкой, тебе всегда там нравилось?
Таня, улыбнувшись, обняла Машу за ноги и подняв голову сказала:
– Мам, не переживай, папа нас обязательно найдёт. Помнишь, как мы в лесу потерялись, а он нас потом нашёл и ещё вкусной малиной накормил?
Что она могла тут сказать? Маша поневоле улыбнулась, вспомнив летнее происшествие. Они тогда втроём пошли собирать грибы и ягоды в ближайший лес. Грибники из них оказались не ахти какие, только комаров откормили. Плюс ко всему Маша тогда провалилась по колено в яму с водой, но это не помешало им получить удовольствие от прогулки. А радость Танюхи, когда она сама нашла первый съедобный гриб, с лихвой компенсировала все неудобства. Да, тогда Макар их нашёл, но сейчас они находились в гораздо более недоступном месте, куда обычными путями не пройти…
…Две одинокие фигуры брели через грязную скатерть поля цвета сумрачного неба, нависшего у них над головами. Холодный ветер, подталкивая их в спины, заставлял пригибать голову и сутулить плечи. Перепрыгнув через них, ветер, срывая с земли потерянные деревьями золото и багрянец, подбрасывал их в воздух и мчался дальше, утащив за собой шелестящий шлейф из опавшей листвы.
Дойдя почти до конца поля, они увидели небольшой обгоревший столбик посредине круга почерневшей земли, припорошенной пеплом. Маша, увидев, что лежало среди пепла и почерневших углей, поспешно отвернула Таню в другую сторону. Если у неё и оставались какие-то иллюзии по поводу того, где они находятся, то вид треснутого человеческого черепа, глядевшего на неё бездонными глазницами, их развеял. Это точно не их мир.
– Мам, а что там такое? Там костёр жгли?
– Да, доченька, костёр. – А про себя подумала: «Только вместе с дровами там сожгли человека».
Ускорив шаг, она увела ребёнка подальше от страшного места. Подойдя к границе поля, они увидели, что оно заканчивается небольшим пологим скатом, у подножия которого проходит широкая наезженная дорога, выныривающая из гущи леса справа. Сделав плавную дугу, дорога уходила в просвет между рощами, скрываясь за дальним лесным выступом. Маша немного приободрилась. Если идти по дороге, то наверняка они найдут какое-нибудь жильё. Выйдя на середину, она раздумывала, в какую сторону им лучше направиться, когда Таня, подёргав Машу за рукав, переспросила:
– Мам, а там лошадки будут?
Маша, рассматривавшая в это время дорогу, выходившую из леса, наморщила лоб, пытаясь вникнуть в неожиданный детский вопрос. Устало проведя ладонью по лбу, она, повернулась за разъяснениями к Тане.
– Какие лошад…
Вопрос она не договорила. Невдалеке послышалось лошадиное ржание. Кто-то к ним приближался по дороге со стороны поворота, скрывавшегося за деревьями. Сколько человек и чего от них ждать, Маша не знала, однако короткий, но ёмкий опыт общения с чужаками в этом месте подсказывал, что ничего хорошего. Вдоль дороги рос кустарник, куда она и поволокла Таню. Та не сообразив ещё, в чём дело и зачем им срочно нужно к кустам, на бегу отвечала на последний мамин вопрос.
– Ма-а-м, ну а в той деревне, куда мы идём, лошади есть? Ну вон такие, как те?
Маша проследила за взмахом руки Тани и увидела, как на дороге появилась группа всадников. Они были уже у самых кустов, и Маша молила бога, чтобы их не заметили. Присев рядом с дочкой, она взяла ту за плечи и быстро заговорила:
– Кнопочка, сейчас мы поиграем в прятки… будем прятаться от тех людей на дороге.
Беспокойство матери передалось Тане. Вжав голову в плечи, она спросила шёпотом:
– Они плохие?
– Маленькая моя, я не знаю… но лучше давай посидим тихо-тихо, как мышки.
Они пробрались в центр, где заросли были погуще. Маша накинула на Таню куртку Крысы, её розовый комбинезон и куртка были очень яркими и могли их выдать. Для надёжности она набросала сверху опавших листьев. Накрывшись огромной для неё курткой Буга, она взяла в свою ладонь ладошку дочки и замерла.
Ждать пришлось недолго. Вскоре рядом послышались конский топот и звяканье сбруи. Кроме них Маша услышала обрывки разговора, пока ещё плохо различимые. Был ещё какой-то звук, который Маша пока не могла определить. Когда всадники поравнялись с их укрытием, мужской голос проговорил:
– А я тебе сказал, не скули. Идём, как было договорено.
Ему ответил другой голос, владелец которого был явно недоволен поведением своего собеседника:
– Слышь, Крэг, ты чё из себя командира строишь, атаман пока Буг, так что…
–…Так что заткнись, – грубо оборвал его первый голос, – Буг в своё отсутствие назначил меня старшим, а значит, ты будешь делать то, что скажу я! Ты меня понял?! А если не нравится, можешь проваливать к демонам в рощу! Тут недалече.
Маша, стараясь не дышать, чуть приподняла голову. Листья в основном уже опали, но переплетение ветвей надёжно загораживало их от посторонних взоров. Группа состояла из семерых всадников и одной телеги. Кто на ней сидел, она не видела. Разговор между мужчинами начинал приобретать всё более острый характер. Как назло, они выбрали место для разборок прямо напротив того места, где затаились Маша с Таней.
– А ты мне рот не затыкай! Ты что сам-то стоишь?! Только и можешь Бугу в жопу дуть!
Над дорогой повисла недобрая тишина. Все слова были сказаны, пришёл черёд действий. Несмотря на то что было достаточно прохладно, у Маши на лбу выступил обильный пот, заливая глаза. Сквозь ветви она различала только силуэты, и что произошло в следующую секунду, не видела, а только слышала. Всё произошло в мгновение ока: шелест вытаскиваемого клинка, свист рассекаемого воздуха, глухой звук удара тела о землю, – всё это слилось в одно мгновение, после чего женщина увидела, как несколько человек спешились. Голос, принадлежавший бранившемуся Крэгу, сказал Маше о том, что спорщика утихомирили. Противная дрожь охватила её тело, она прекрасно понимала, что от людей убитого ею Буга добра ждать нечего, и в голове крутилась только одна мысль: «Ну пожалуйста, убирайтесь отсюда! Вы же куда-то ехали, у вас дела, уезжайте…» Однако оставшиеся мужчины не спешили продолжить свой путь.
– Крэйг, чё с телом делать? Ну, в смысле – хоронить-то будем или как?
– Тебе что, нечем заняться? Собаке собачья смерть. Гавкать не по делу меньше надо было. Или тебе тоже хочется остаться и подождать Буга в Сером камне? Давай валяй, недалеко отъехали. Только припомните вы все: Буг сказал идти на место встречи и ждать там. У кого есть желание потом объяснять ему, почему вы глушили эль на постоялом дворе, вместо того чтобы быть в назначенном месте? Только камзол с него снимите. Нам же не нужно лишних вопросов о теле одного из наших братьев? Ведь так?
– Да мы-то чё? Мне вообще всё равно. Это вон Красавчику… ему в деревню надо было. У него там девка была на примете, вот он и взбеленился.
– Ну и дурак, помер за ради дырки… – Послышалось, как говорящий смачно харкнул. – Ладно, хорош болтать, Рябой. Заткни ты это мясо на телеге. Поехали.
Маша настолько была поглощена разговором, что совсем не обратила внимания на шум, который вначале показался ей странно знакомым. Это был плач, детский плач, он раздавался с телеги. «Мясо»?! Они называют детей «мясом!» Ей тут же вспомнилось, как детина, которому она потом проткнула голову отвёрткой, назвал «мясом» её. Ледяные мурашки рассыпались по её коже. «Куда они везут детей и зачем? Куда хотели забрать Кнопку?» Раздались щелчки хлыста, перемежавшиеся криками боли и грязными ругательствами.
– Эй, Рябой, я сказал заткнуть их, а не уродовать! Ещё раз ударишь – самого выпорю. Лесные детки не любят порченое мясо.
Звук копыт и разговора, удаляясь, постепенно стихал, пока совсем не умолк. Но в ушах Маши продолжал звучать детский плач. Господи, куда они попали? Детей при ней били кнутом, а она ничего не могла сделать. И, как ей стало понятно, – это было не самое худшее, что их ожидало. Рядом завозилась Таня. Опустив взгляд, Маша встретилась с каре-зелёными, такими же, как у неё, глазами дочери. На неё смотрели совсем не детские страх и усталость. Маша захотела прижать Танюшку к себе, но та неожиданно отстранилась от неё. Маша в недоумении замерла. Таня, шмыгнув мокрым носом, тихо произнесла:
– Мам, зачем тебе нож? Убери его, пожалуйста.
Маша уставилась на свою руку, будто впервые её увидела. В ней был зажат здоровенный тесак Буга. Маша поспешно убрала его в ножны на поясе. В голове промелькнуло: «Когда я его успела достать?».
– Солнышко, пожалуйста, посиди здесь ещё немного, а я пойду проверю, всё ли спокойно. Ладно?
Таня согласно кивнула. Маша, чмокнув её в нос, накрыла курткой, и, стараясь не шуметь, выбралась из кустарника. Пригибаясь к самой земле, еле дыша, Маша вновь достала нож и крадучись приблизилась к дороге. Выбравшись на открытое место, она ощутила себя голой посреди ярко освещённого зала, полного народу. Недовольный, который спорил с главарём, валялся на обочине в засохшей грязи, которая жадно впитывала кровь, набежавшую из распоротого горла. Рассудив про себя, что с такой раной он ей не опасен, Маша приблизилась к нему. Она удивилась его молодости, лет двадцать – двадцать три, не больше. Смерть разгладила черты его лица, сделав его весьма привлекательным, если не смотреть на алую клоунскую улыбку распоротой шеи. С трупа сняли сапоги, пояс, никакого оружия Маша также не обнаружила. На нём были лишь серая рубаха и старые залатанные штаны. Уже собираясь отойти, Маша обратила внимание на шнурок, висевший у мёртвого на шее. Нагнувшись над телом, морщась от неприглядного вида, она протянула руку с ножом, не желая дотрагиваться до крови, залившей парню всю шею и грудь. Подцепив шнурок, она вытянула из-под рубахи убитого какой-то медальон. Обрезав шнурок, она двумя пальцами взяла медальон и обтёрла его от крови о рубаху мертвеца. Поднеся к глазам тёмный кругляш, она внимательно осмотрела его. Маша не очень разбиралась в металлах, но по внешнему виду предмет напоминал бронзовую либо медную монету. На одной стороне его была схематично изображена стрела или копьё, а с обратной стороны вокруг точки по центру шла надпись на незнакомом языке, буквы жались друг к другу плотно, без разрывов, так что было непонятно, где начало, а где конец. Покрутив вещицу в руках, Маша, расстегнув брюки, убрала её в карман джинсов. Может, это одна из местных монет, деньги им могут весьма пригодиться. Ещё раз оглядевшись, Маша негромко позвала Таню. Та не заставила себя долго ждать. Зашуршав ветками, пробираясь спиной вперёд, Кнопка выбралась на дорогу. В огромной для неё куртке она была похожа на беспризорника. Приобняв девочку, Маша не дала ей смотреть на убитого человека. Но гладя дочь по голове, Маша с болью думала, что это уже не первый и далеко не последний труп, который суждено увидеть её дочери. Посмотрев в сторону, противоположную той, куда уехал отряд, Маша припомнила название, прозвучавшее в разговоре. Серый камень – деревня, которая должна быть неподалёку, к тому же там есть постоялый двор. Это уже было кое-что. Там, возможно, можно будет спокойно отдохнуть под крышей и перекусить. При мысли о еде у неё заурчало в животе.
Всё в жизни относительно. И то, что недалеко для конного сытого мужчины, то для голодной измотанной физически и морально женщины с ребёнком оказывается в разы дальше. То, что их путь будет гораздо более длинным, Маша поняла, когда в сгущающихся сумерках на них упали первые тяжёлые капли дождя. Как назло лес отошёл от дороги на приличное расстояние, а идти сквозь быстро наступающую темноту в сторону далёких деревьев Маша не решалась, боясь потом не найти обратную дорогу.
Вскоре их путь превратился в сплошное жидкое месиво из грязи, освещаемое вспышками молний. Каждый раз, когда по небу прокатывались валуны грома, Таня сильнее сжимала мамину ладонь. Маша со страхом отметила, что у неё совсем холодные руки и она вся дрожит. Она не сомневалась, что после такой прогулки дочь заболеет, и молила бога, лишь бы не очень серьёзно.
У самой Маши зуб на зуб не попадал, они с Таней промокли до нитки, а на ногах висели килограммы грязи. Она уже, не видя другого выхода, хотела свернуть с дороги и поискать убежища среди дальних деревьев, которые полностью исчезли в наступившей дождливой темноте, когда очередная молния выхватила на мгновение у окружающей тьмы очертания какого-то строения.
Маша плохо помнила, как зашла в перекосившийся дверной проём, неся на руках обессилевшую дочку. Последние метры она преодолела на одном упрямстве и ярости, которая разгоралась тем больше, чем сильнее лил дождь. Её хотели сломать и забрать её ребёнка, но у них ничего не вышло, – ни у нежити, ни у отмороженных бандитов. Сейчас она лежала под двумя мокрыми куртками и пыталась согреть своим телом хрупкое тельце своей дочери. Ей оставалось только молиться о скорейшем рассвете, который помог бы найти человеческое жильё…
…Ветер будто задался целью развалить чем-то не угодивший ему сарай. Маша ощущала себя на утлом кораблике, попавшем в шторм. Водяные бичи, подгоняемые порывами ветра, нещадно полосовали хлипкие стены. Всё строение сотрясалось, готовое развалиться в любой момент. Сквозь предсмертный скрип дерева Маша услышала было что-то другое, но шум дождя и грома заглушал все остальные звуки. Желая прижаться плотнее к дочке, чтобы хоть как-то её согреть, Маша повела ладонью рядом с собой. Ладонь наткнулась на пустоту – лишь вмятина от небольшого тела, которое ещё хранило его тепло. Машу подкинуло со своего места как из катапульты. С белыми от страха глазами она, озираясь вокруг, выкрикнула имя дочки. Кругом застыла липкая темнота, пропитанная влагой, грохотом и страхом. Опираясь о стену, Маша, торопливо переставляя негнущиеся ноги, не переставала звать Таню.
Темноту прорезала ослепительная вспышка, на миг осветив всё белым светом. Чёрно-белым кадром в дверном проёме застыла Таня, она была совсем голая и смотрела на Машу чёрной бездной чужих глаз. Маша, оторвавшись от стены, рванулась к дочери, которая уже пропала в темноте. Грохот, снова вспышка. Маша выпала из дверей, растянувшись на раскисшей земле. Тело придавило к земле тоннами воды, обрушившейся на её плечи. Молнии, не переставая, прорезали воздух огненными стволами, раскидывавшими над головой свои ослепительные ветви. Ткань неба разрывалась с оглушительным треском, переходившим в грохот, от которого закладывало уши. На миг стало светло как днём, и в этом нереальном свете Маша снова увидела Таню. Та стояла, замерев, с вытянутыми вверх руками, а вокруг неё бесновался настоящий огненный смерч. Молнии били в маленькое тело, не прекращая, но почему-то не причиняя малышке вреда. Маша, пересилив себя, встав на колени, затем поднявшись на ноги, сделала несколько шагов в сторону стоящей в столбе небесного огня Тани. Однако сильнейший порыв ветра опрокинув её навзничь и, протащив по грязи, затолкал в темноту сарая. От отчаянного крика у Маши вздулись на шее вены и жилы, вот-вот готовые лопнуть от сковавшего их напряжения. Однако её голос тонул в море творящегося вокруг хаоса. Перекрывая голоса разбушевавшейся природы, сарай, издав предсмертный стон, завалился ещё больше набок. Ветер и дождь, почувствовавшие близкую победу, начали с яростью отдирать куски стен и кровли, швыряя их в темноту. Маша, ползшая в этот момент к выходу, скорчилась под рухнувшими сверху обломками сорванной, точно скальп, крыши. Стены, как бумажные, вывернулись и разлетелись карточным домиком. Маша, подняв голову, увидела лицо Тани цвета мела, разряды электричества оплетали его, точно змеи голову Медузы-Горгоны. В голове у Маши, подобно молниям вокруг, вспыхивали и гасли мысли: «Она не человек…». «Нет, это моя дочь…» «У неё чужие глаза, у человека не может быть таких глаз…». «Это моя дочь!» Сцепив зубы, она напрягла всё тело, погружая пальцы в холодную жижу, пытаясь преодолеть расстояние, разделяющее от дочери. Синие губы разомкнулись, и Маша услышала каждое слово, что Таня шептала:
– Уходи, ты мне не нужна… отдай и убирайся… – голос у Тани стал бледным, подобно её коже, без тени эмоций, обжигающий мёртвым холодом. – Отдай и умри, ты мясо, мясо для червей.
Маша хотела крикнуть, но ветер затолкал слова обратно в горло. Она плакала, смешивая слёзы с потоками воды, льющейся с неба, кусая в кровь губы. Пальцы медленно оторвало от земли. Прежде чем неистовый вихрь поднял её в воздух, она, не отрывая взгляд от стоящей напротив дочери, устремила к ней свои крик и мысли:
– Она моя дочь! ТЫ МОЯ ДОЧЬ! ТЫ МОЯ ЖИЗНЬ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Ветер оторвал её от земли и швырнул, словно щепку, в бурлящий молниями котёл неба…
…Серый тусклый свет. Темнота. Дыхание с хрипом вырывается из лёгких. Свет. Глаза никак не могут сфокусироваться. «Что произошло?!» Свет и тьма сменяют друг друга. Поднеся руку к лицу, Маша ощутила влагу. Облизав губы, она почувствовала солоноватый вкус слёз. Она плакала, но… Ночь, наполненная дождём, громом и молниями, и её уносит… С хриплым криком Маша села на своём неудобном ложе. «ТАНЯ!» Она широко распахнутыми глазами обхватила тёмные внутренности деревянного сарая, дыша так, словно только что вынырнула из глубины. Вся сжавшись внутри, она протянула руку к куртке, под которой засыпала Таня… Слёзы вновь навернулись на глаза. Смахнув их и уняв дрожь в руке, Маша осторожно подняла край импровизированного одеяла…
…Тибольд Луми был пасечником в пятом поколении. Их семья держала здесь пасеку, ещё когда жили в Кряжах. В этом месте было лучшее разнотравье во всей округе, оттого его мёд получался настолько душистым, вкусным и полезным. Тибольд по праву гордился своим небольшим хозяйством, которое приносило ему неплохой доход. В общем и целом он был довольный жизнью человек, а после того, как повторно женился (первая его жена умерла от лихорадки) и переехал в Серый камень, жизнь и вовсе стала хороша. К своим сорока пяти он был покрепче многих молодых и от природы обладал недюжинной силой. Ему многие говорили, что он бы уместнее смотрелся в кузне, чем на пасеке среди пчёл. На это он отвечал, что медведь тоже больше любит мёд, а не раскалённое железо. Единственное, что его очень тяготило, так это ожидаемое в скором времени рождение ребёнка, его первенца (от первой жены родилась девочка, которая умерла в младенчестве). Этого ребёнка он очень ждал, но одновременно и очень боялся. Он помнил, как в детстве ещё его бабка рассказывала страшные истории о том, как в дни её молодости в селениях, располагавшихся невдалеке от Звёздной рощи, пропадали дети. Как она говорила, их забирали «дети леса» – злые духи, обитающие среди гигантских деревьев. Однако это было не всё – украденные дети возвращались за своей роднёй. Каждый раз дети начинали пропадать перед какой-то большой бедой. Последние исчезновения происходили перед последней войной, где Тибольд побывал лично и помнил лица родителей, потерявших разум от горя. И вот исчезновения возобновились. Многие родители отдавали своих детей под защиту церкви. Тогда их увозили, и они становились слугами и воинами единой матери-церкви. По крайней мере, им так говорили. Знакомый настоятель храма в Кряжах, с которым он вместе в юности тянул солдатскую лямку, обещался забрать его ребёнка к себе и дать ему должное образование, уверяя, что в божьем доме с его чадом ничего не случится. По секрету он поделился с ним, что было принято решение прислать в Кряжи инквизитора, а уж они-то со всякой нечистью знают как себя вести.
Прошедшей ночью прошла настоящая буря, от молний было светло как днём. Жена, бывшая на сносях, молилась Единому богу, ну и на всякий случай всем прочим старым богам, чтобы не наступил обещанный конец света. Вспомнив об этом, Тибольд добродушно ухмыльнулся: «Глупая баба». Он любил свою жену, полненькую, румяную хохотушку, но постоянно подтрунивал над ней из-за её чрезмерной, на его взгляд, суеверности. Если тень на хрен в полдень упадёт, то она и здесь какую-нибудь примету вспомнит. Его больше беспокоило, что молния могла поджечь его дом, в котором он жил летом на пасеке. После рождения ребёнка он планировал продать дом жены и отстроиться уже капитально прямо здесь. Потом, когда их ребёнку исполнится семнадцать лет и он будет вне опасности (пропадали только те, кто не перевалил семнадцатой весны), Тибольд собирался забрать его к себе.
Он с удовлетворением отметил, что его уютный дом стоит целым, кое-где сорвало дранку с крыши да изгородь завалило, он-то ожидал гораздо худшего. В конце октября – и такая буря, ничего подобного он не помнил на своём веку. Прохаживаясь вокруг, примечая, что потребует его немедленного вмешательства, он увидел старый покосившийся сарай, который ещё его дед ставил. Вот кого он не ожидал увидеть в целости… Непогода должна была разметать его по окрестным полям и лесам, как сухую солому. Однако же стоит, хоть и скособочился ещё больше. Весь в покойника-деда, такой же кривой и упрямый.
Сдвинув шляпу на затылок, он направился к нему. Одно время он хотел его отремонтировать, но всё руки не доходили.
Подойдя вплотную, Тибольд понял, что с мечтами о восстановлении строения придётся распрощаться. Прошедшие годы не добавили ему крепости, а разыгравшаяся ночью буря практически доконала старичка. Весь перекосившийся, он готов был рухнуть от малейшего дуновения. Стены зияли дырами, словно решето, половину крыши сорвало, и оставшаяся солома торчала неопрятными лохмами. «Его если только на дрова», – пришло в голову пасечнику. Да возиться с этой рухлядью неохота, глядишь, ещё до первого снега сама завалится, а по весне видно будет.
Тибольд, отвернувшись, прикидывал, успеет ли сегодня залатать крышу на доме, когда позади него раздался жуткий крик. От неожиданности тот подскочил словно ужаленный. Резко развернувшись, разом побелевший Тибольд поискал глазами источник звука, но никого не увидел. Из полумрака сарая донёсся тихий шорох. Чувствуя, как у него размягчились колени, он медленно попятился назад. Мысли испуганными мышами заметались у него в голове. «Вряд ли это грабитель, тому вопить не с руки, зверь так не орёт, призрак может кричать, но шуршать-то он точно не в состоянии… Но это легко может быть неупокоенный упырь. Им-то шуршать есть чем. Ну и где эти молодчики из «Небесного молота», когда они нужны?!».
Тибольд был не самого робкого десятка, просто не видел причин, ради чего рисковать. Надо просто вернуться попозже, глядишь – и успокоится всё. Уже разворачиваясь, он услышал звуки, похожие на плач. Прислушался… ну точно – баба плачет. Осторожный голос внутри говорил, чтобы он не дурил и убирался подобру-поздорову. Тибольд огляделся и, подойдя к повалившейся изгороди, отодрав от неё ухватистый дрын, вернулся ко входу в сарай. Плач уже прекратился, и в сарае затаилась тишина. Остановившись шагах в двадцати, он поудобнее перехватил своё оружие и, несколько раз вдохнув и выдохнув, набрав полную грудь воздуха, проорал…
…Облегчение горячей волной охватило тело, растопив ледяную глыбу страха, давившую на плечи. Танюшка была рядом и жива. Но радость Маши длилась недолго: дотронувшись до щеки дочери, она поразилась, какая та горячая. Дыхание с хрипом вырывалось из детской груди. Тут Маша уже не могла сдержаться – слёзы ручьём потекли из глаз, горячими каплями падая на милое лицо, которое она бережно обхватила своими ладонями. Губы дрожали натянутой тетивой, вот-вот готовой лопнуть от напиравшего изнутри плача. В голове потерянно блуждали слова: «Ну за что, Господи? За что?». Ресницы девочки затрепетали, и приоткрылись глаза, замутнённые болезнью. Увидев Машу, смотревшую на неё, она просипела слабым голосом:
– Мамочка, мне больно…
Тут уже Маша не смогла сдержать рыдания. Она шептала что-то утешающее, ласковое, обещала, что всё будет хорошо. Хотя она совсем не была уверена, что сможет их выполнить. Но слезами горю не поможешь – нужно было идти искать проклятую деревню. Были два варианта: нести Таню на руках, либо оставить дочь и идти искать подмогу. Второй вариант, возможно, был даже и быстрее, но от мысли оставить тяжелобольную Кнопку одну вызывал у неё тошноту. Вытерев лицо, Маша тяжело вздохнула. Прислушавшись к себе, она с лёгким удивлением отметила, что всё её тело закоченело и болит, от голода мутит и крутит живот, но при этом она не чувствовала в себе присутствие болезни. Решено: Таню она не оставит, значит, и рассиживаться нечего. В эту секунду снаружи сарая мужской голос гаркнул:
– Эй! В сарае! А ну выходи добром! Не то мы с мужиками сами вытащим!
На секунду замерев, Маша схватилась за нож. Поглядев на тяжело дышащую Танюшку, она отбросила все мысли о попытке ускользнуть. Видит бог, она так старалась… Но судя по всему, она не самая лучшая мать, если не может уберечь своего ребёнка. Перед ней раскрыла свои объятия безнадёга. Всё-таки попались. Но, может, если спрятать Таню, а самой выйти, возможно, они не станут лезть в полуразвалившийся сарай… О себе она ни капли не беспокоилась, главное – дочка. С холодной расчётливостью она прикинула, что если её просто пустят по кругу, это будет просто идеальный вариант. Поцеловав горячий лоб дочери, впавшей в беспокойную дрёму, она накрыла её курткой. Встав на ноги, она чуть не упала от накатившей слабости, сопровождаемой сильным головокружением. Облокотившись на скрипнувшую стену, Маша прикрыла глаза и несколько секунд собиралась с силами для следующего шага. Бросив последний взгляд на кучу хлама, где лежала её дочь, прикрытая грязной курткой, она, держась за стену, направилась к выходу. Голова была пустая и на удивление лёгкая – никаких мыслей, страхов…
…После своего бравого выкрика Тибольд вытер испарину со лба и покрепче ухватился за дубину. В воздухе повисла тишина, в которой пасечник пытался уловить малейшие звуки. Он уже вовсю костерил себя за глупую выходку, которая могла стоить ему жизни. Когда он услышал шаркающие шаги, он уже был готов бросить оружие и припустить к телеге, запряжённой пегой лошадёнкой. «Ишь как шаркает… Ну точно, покойник». А может, и не будет он здесь дом строить. До заброшенного погоста рукой подать (десять с половиной вёрст уже не казались ему безопасным расстоянием), а тот стоит прямо на границе с Пустошами. А уж оттуда дрянь и почище упыря наведаться может. Он ещё колебался, а ноги уже сами оттаскивали его от ставшего в одночасье жутким сарая.
Сказать по совести, упырей он видел довольно давно, лет двадцать назад, но уж насмотрелся на всю жизнь. Это было в дни его бесшабашной молодости, когда его рекрутировали на войну. Как им объявили, «чтобы помочь братской Валлии свергнуть узурпатора-некроманта». Особой благодарности от валлийцев он не приметил, но то сражение, в котором против них подняли павших воинов (и своих и чужих), он будет помнить до конца жизни. От двух тысяч их авангарда осталась от силы сотня… И если бы не подошедшие основные силы под командованием герцога Марбранда с большим отрядом инквизиторов из «Небесного молота», не видать бы ему его пчёл.
Тибольд уже отошёл шагов на десять от того места, где выкрикнул свою угрозу, как упырь таки появился. Бледный, весь в земле, рожа вся опухшая, одного глаза не видно, в общем, мертвяк как есть. По опыту Тибольд знал, что упыри не особливо шустрые, в смысле бега. Поэтому он позволил себе выкрикнуть на прощание, мол, «знай наших!».
– Эй! Ну-ка, стой где стоишь, гнида!
К величайшему удивлению Тибольда, упырь остановился. Насколько он помнил, мертвяки ни особой сообразительностью, ничем другим, кроме желания набить себе брюхо мясом, не отличались. Может, не упырь? Тогда кто? Всех местных он знал в лицо…
…Когда Маша вышла, серый утренний свет поначалу ослепил её, поэтому она какое-то время стояла, держась за косяк, хлопая ресницами на здоровом глазу. Когда её зрение немного пришло в норму, то метрах в пятидесяти от себя она увидела крепко сбитого коренастого мужика, сжимавшего приличных размеров дубину. Причём смотрел он на неё, словно на нечто крайне мерзкое. Хотя, наверное, так оно и было… Однако после встречи с парочкой Буг и Крыс с последующим марш-броском сквозь грозу это было неудивительно. Нападать он вроде не собирался (и на том спасибо), но он говорил, что их несколько… Мысли путались, она понимала, что должна что-то сказать. Маша сказала, наверное, не самое подходящее слово в этом мире, судя по её краткому опыту пребывания здесь.
– Помогите!..
После этих слов мужик уставился на неё, словно с ним заговорил сарай. Но при этом он опустил дубину и на лице его отразилась не злоба, а, скорее, растерянность. У Маша затеплилась робкая надежда…
…Тибольд долго хлопал глазами и открывал и закрывал рот. Говорить-то упыри точно не могут. Опустив дубину, он повнимательнее рассмотрел существо, вышедшее из сарая и попросившее его о помощи. Воистину у страха глаза велики… Сам на себя жути нагнал, а тут просто баба, правда, кто-то её хорошо отлупцевал, так что лица не разобрать. Но вроде не старая. Штаны на ней явно чужие, слишком уж велики. Может, у кого из темницы убежала, да ещё и порешила кого? Но перед бабой Тибольд страха не испытывал. Баба не упырь, даже если и убила кого. Для порядка сдвинув брови и приняв важный вид, он строго спросил:
– Ты кто такая? И чего по чужим сараям лазаешь? У меня там, может, добро хранится. А ну, я тебя сейчас к старосте отведу.
По поводу добра он, конечно, перегнул. Хотя он вспомнил, что как-то свёз в сарай какое-то рваньё, что выкинуть жалко было… Небось сгнило всё…
…Маша, ожидавшая гораздо худшего, прямо-таки вдохновилась, услышав строгую отповедь. Она поняла одно: её не собирались ни бить, ни насиловать. По крайней мере, прямо сейчас. Слова сорвались с её губ подобно лавине. Они мешали друг другу, словно пассажиры тонущего корабля, Маша перескакивала с одного на другое, путалась.
– Пожалуйста, помогите! Я… я не хотела ничего плохого, мы не знали, что это ваш сарай. Понимаете, была страшная гроза, мы промокли и очень устали. Я потерялась. Помогите нам. Меня… – Маша на секунду замялась, – в общем, чуть не убили. Там, на поле, – Маша махнула рукой в сторону, – человека сожгли, я видела… А потом ещё одного убили. И ещё детей били кнутами. Пожалуйста…
Тибольд, сначала честно пытавшийся следить за повествованием, теперь совсем запутался. Оперевшись на дрын словно на посох, он замотал головой и поднял руку в протестующем жесте.
– Женщина, стой! У меня голова кругом идёт. Кого убили и сожгли, кто тебя убивал? Говори толком. А то плюну на всё и разбирайся как знаешь. Я понятно выражаюсь?
Маша торопливо закивала, хотя от этого голова у неё закружилась ещё больше, вынуждая сесть прямо в грязь, чтобы не упасть. Тибольд, бормоча что-то себе под нос, подошёл к Маше и присел перед ней на корточки. Вблизи он, разглядывая её лицо, поневоле проникся жалостью к бедолаге и крайней неприязнью к тому, кто её изувечил. Сам он своих жён – что первую (мир её праху), что вторую, Мальку, пальцем не трогал.
– Тебя звать-то как, непутёвая?
Маше почему-то показалось обидным такое обращение. Она-то как раз нормальная и очень даже путёвая, это у них здесь все чокнутые. Но сказать об этом первому человеку в этом странном мире, который отнёсся к ней с участием, она не рискнула. Приняв её молчание за нежелание разговаривать, Тибольд сплюнул и, отвернувшись в сторону, обиженно пробубнил:
– Вот и помогай людям, даже «спасибо» потом не дождёшься. Я вот…
Он начал вставать, когда очнувшаяся Маша схватила его за руку, не дав договорить:
– Простите меня ради бога, я не хотела вас обидеть. Я смертельно устала и ничего не соображаю.
Тут же подобревший Тибольд сменил гнев на милость. Сильной рукой он поставил собеседницу на ноги. У Маши от резкого подъёма опять закружилась голова, и она просто повисла на Тибольде. Аккуратно поддерживая её, пасечник для порядка продолжал ворчать:
– И чего тебе дома не сиделось, а? Вот что с тобой прикажешь делать?
Сам-то он уже знал, что будет. Привезёт домой, там девка в себя придёт, а дальше видно будет. Приобняв одной рукой её за плечи, в другой он продолжал нести дубину, думая про себя: «В хозяйстве всё сгодится». Они сделали уже несколько шагов, как внезапно баба заартачилась и потянула его обратно к сараю.
– Эй, ты чего? Ты чего там забыла-то? Или крысам до свидания не сказала?
Как только Маша опёрлась на плечо мужчины, на неё разом, как горный оползень, навалилась смертельная усталость. На какое-то время она вобще перестала что-либо соображать. Они прошли несколько шагов, а она никак не могла понять, куда она идёт и почему рядом нет Тани. Имя дочери огнём вспыхнуло в её затуманенном мозгу. Ещё один шаг… Маша растерянно оглянулась на покосившийся косяк, за которым висела сырая темнота. Она резко остановилась и потянулась туда, где осталась лежать её больная дочь. Сильные руки удержали её на месте. Мужчина, который её держал, что-то говорил ей, но не обращая на него внимания, Маша продолжала тянуть его к сараю. Видимо, мужику это надоело, и он, слегка встряхнув Машу, крикнул ей в лицо:
– Эй, малахольная! Ообъясни толком, что стряслось?
– Там… – Маша пальцем ткнула в сарай, – там моя дочь. Она очень больна.
Брови Тибольда поползли сначала вверх, а затем столкнулись на переносице. Что-то ему подсказывало, что с упырём было бы попроще. А теперь… Отдав дубину, чтобы женщина могла на неё опереться, он, покачав головой, шагнул в полумрак. Подождав, когда глаза привыкнут к свету, он направился в угол, где была груда сваленного им хлама. Ребёнка он заметил не сразу. Закрытый куртками, он выдал своё присутствие только глухим кашлем. Откинув куртку, Тибольд невольно выругался. Перед ним лежала девочка в странной одежде. Худенькое тельце сотрясал озноб, так хорошо знакомый Тибольду, мокрые волосы липли на вспотевший лоб. Бережно подняв ребёнка на руки, он даже сквозь одежду почувствовал жар, исходящий от неё. Когда вышли на свежий воздух, стало видно, как на бледной коже щёк девочки разгорается костёр нездорового румянца, а под закрытыми глазами залегли тёмные тени.
Увидев Таню на руках у мужчины, Маша, подойдя к ним, положила ладонь на лоб дочери. В этот момент Таню скрутил приступ сухого кашля, выгнув её дугой. Затравленный взгляд Маши метался от лица дочери к мужчине. Он сейчас был её единственной надеждой. Тибольд, поймав взгляд единственного раскрытого глаза женщины, смутившись, поспешно отвернулся. Она на него, словно на распятье в церкви, смотрела. Откашлявшись, он деловито проговорил:
– Нечего столбами стоять, у меня телега стоит недалеко. Ты-то идти можешь?
– Да-да, я смогу. Спасибо вам огромное.
Тибольд, тяжело вздохнув, тронулся с места.
– Потом поблагодаришь. И уже на ходу, не поворачивая головы (он внимательно следил, куда ступала его нога), спросил: – Тебя звать-то как? Или это секрет какой?
Маша, стараясь не отстать от широкого шага мужчины, ответила:
– Мария. Мо… можно просто Маша. А вас?
Тибольд насмешливо фыркнул:
– Какой я тебе «вы»? Я что, похож на аристократа? Тоже мне, скажет тоже… «Вы!». Хм… Я волею богов и моих покойных родителей честный человек, а у всяких там лордов и иже с ними…
Тут он осёкся, примолк, как будто испугался, что сболтнул лишнего. Косо взглянув на ковыляющую рядом Машу, он сдвинул брови и закашлялся, после чего не стал продолжать начатую тему.
– Тибольд меня зовут. Я пасечник в пятом поколении, и мои пчёлки приносят самый лучший мёд в округе, а может, и в империи. – Эти слова он произнёс с видимой гордостью. – Мы благодаря им быстро твою дочурку на ноги поставим. Вот увидишь.
Выйдя к поваленной изгороди, где оставлял телегу, Тибольд был неприятно удивлён двумя моментами. Один незнакомец по-хозяйски осматривал его телегу, второй сидел рядом на лошади. На шум ломаемого ногами пасечника сухого бурьяна оба обернулись, звякнув кольчугами. Поверх кольчуг были надеты камзолы. Грудь каждого украшал золотой молот на фоне белого облака. Тибольду, как и всякому, была очень хорошо знакома эта эмблема – «Небесный молот», который обрушивает на силы Тьмы святая инквизиция.
Тибольд помрачнел. Возможно, во времена его молодости так оно и было, но в последние десятилетия репутация у ордена заметно ухудшилась. Целые поселения объявлялись прибежищем тёмных сил и предавались огню. Обычно это были места, где обитали знахари, гадалки или приверженцы старых богов, которые вроде бы и не были объявлены вне закона, но в действительности вынуждены были покидать насиженные места или переходить в новую веру. Однако бывало и так, что их прихода ждали. Это случалось в тех местах, где происходили случаи одержимости демонами, которые возникали всё чаще, несмотря на все усилия инквизиции. Не зная, что ждать от этой встречи, Тибольд ощутил неприятный холодок промеж лопаток. Склонившись вместе с девочкой, он бросил взгляд себе за спину и, к своему облегчению, никого не обнаружил. Выпрямившись и изобразив на лице смесь страха с подобострастной преданностью, он произнёс:
– Утречко доброе, господа небесные рыцари. Чем могу служить?
Тот, что обыскивал его телегу, позвякивая стальными звеньями кольчуги, вальяжно направился в его сторону. Длинный меч бил его по ноге в такт шагам. Подойдя вплотную, он бесцеремонно оглядел пасечника с ног до головы, после чего принялся изучать лежащего на его руках ребёнка.
– Эй, Крэг, тут мя… – он сделал вид, что у него запершило в горле. – Ребёнок, возможно, тоже одержимый.
Тибольд крепко прижал девочку к себе и замотал головой.
– Что вы, что вы, господин рыцарь. Это моя племянница, живёт у меня в Сером камне. – Он перевёл взгляд на того, что сидел на коне. Судя по поведению первого, тот, которого он назвал Крэгом, был главным. – Господа рыцари, у неё горячка, у меня от этой болячки первая жена умерла. Заразная жутко…
При его последних словах молодчик, что стоял перед ним, поспешно отступил на два шага назад. Тибольд усмехнулся про себя, подумав: «Что, страшно тебе, господин рыцарь?». Хотя какие они рыцари, он готов был поставить всё своё хозяйство против рваного башмака, что они обычные латники. Но знаки молота и мечи вносили свои коррективы.
Сидящий на коне Крэг, в отличие от своего подчинённого, хладнокровия не утратил. Многодневная щетина сухо затрещала, когда кольчужная перчатка прошлась по щеке и потёрла подбородок. Сузив глаза, он, не отрываясь, смотрел на девочку. Закованные в сталь пальцы, покоившиеся на рукояти меча, отбивали медленный ритм мелодии, звучащей в голове под кольчужным капюшоном. Без интереса скользнув по фигуре пасечника, он задал вопрос:
– Кто таков, откуда?
Тибольду очень не понравился взгляд, которым Крэг окинул ребёнка. Он знал, что врать и юлить перед этими людьми крайне опасно и неразумно. Ну кто они ему, эти баба с ребёнком? У него скоро свой должен появиться, о своих думать надо.
– Я и говорю, пасечник я, с Серого камня. Тибольд Луми меня зовут, меня все знают в округе. У меня, господа, самый лучший мёд на…
– Крэг поднял руку в перчатке в останавливающем жесте.
– Откуда, ты говоришь, эта девчонка у тебя?
Тибольд начал обильно потеть, несмотря на прохладу, будто жар от девочки перекинулся на него лесным пожаром. Он чувствовал, что ступает по тонкому льду: одно неверное движение – и ему (а возможно и его небольшой семье) конец.
– Дак племянница это моя. Сестра в Кряжах зимой умерла, так я вот её себе и забрал.
– Ты же говорил, она дочь брата? Крэг наклонился в седле, ноздри сломанного носа трепетали, словно пытаясь уловить запах лжи. Его конь, повинуясь седоку, сделал несколько шагов вперёд, нависнув над съёжившимся Тибольдом. Тот судорожно затряс головой, в которой пылала одна мысль: «Пропал!!!»
– Нет-нет-нет, – слова сыпались из него, как горох из мешка, а руки теснее прижимали девочку к груди, – я такого не говорил, господин рыцарь…
– Я не рыцарь, ты, сало дрожащее! Последний раз спрашиваю, – его рука перестала играть на крестовине меча и потянула его из ножен, клинок издал при этом змеиное шипение: – Откуда у тебя девчонка?
