Ольга Ранцова "Наследники Византии. Книга третья"

«Наливковец бывшим не бывает» – сказал нашему герою князь Щеня. Наливковец – это пьяные разгулы и девки, это веселая жизнь одним днем.Воронцов возвращается в Москву. Он ясно понимает, кому обязан высоким званием окольничего. Василий-Гавриил подбирает верных людей; и он, Воронцов, должен служить теперь ему как верный пес за косточку. Для изгоя иной дороги нет.Не мог, не хотел… Внутри была такая пустота – напиться ли, пуститься во все тяжкие… А как же Ольга Годунова? Книга содержит нецензурную брань.

date_range Год издания :

foundation Издательство :Издательские решения

person Автор :

workspaces ISBN :9785006019515

child_care Возрастное ограничение : 18

update Дата обновления : 22.06.2023

Глава 5 Вор

«Делайте добро, и зло не постигнет вас»

Книга Товита 12,7

Переночевавши у дядьки, после заутрени, Михаил поехал в Наливки. Он не очень рассчитывал на сохранность своей собины, но, может быть, Телешов хоть книги забрал к себе.

К удивлению тысяцкого его бывший дом стоял заколоченный. Михаил Семенович легко, сильной рукою отодрал прибитые накрест доски, распахнул двери и ставни, впуская зыбкий свет. Вошел. Вошел, и даже не ёкнуло внутри ничто. Всё это было так давно, старо, мертво… в другой жизни и не с ним.

Распахнув створу у сеней, Воронцов вдруг увидел у самой печи человека. Худого, мухортого, будто духа лямболя: парень не парень, для отрока высоковат; киндяк на нем без живого места, висящие лохмотьями порты, лапти черные… и полные страха глаза.

На длинном столе, где, бывало, затевались разгульные наливковские пирушки, ныне голом и сиротливом, Михаил Семенович увидел разложенную кучками прелую, вонючую муку.

Он полез в сундук и обрадовался – удивился: плотно закрытые лари, окованные железом, не пропустили сыри вовнутрь и книги лежали как новехонькие: Григорий Палама, Овидий, Пселл. Во втором сундуке оказалась целой и вся одежда, пересыпанная Наминым какой-то духмяной травой. Михаил Семенович пошел в изложницу, огляделся там – кровать, постель – но ничего дорого сердцу не увидел и вернулся вновь в большую горницу, решив забрать только книги. Больше ему здесь ничего не было нужно.

Оборванец по-прежнему стоял у печи, как будто его гвоздями приколотили.

– Есть хочешь… – сказал Михаил.

На столе были видны круги от двух кучек муки.

– Два дня что ли ты здесь?

Ведь мог украсть одежду, книги, раз уж как-то пробрался в заколоченный дом, а он муку старую выгреб, по дням разделил. Михаилу стало жаль этого несчастного паренька.

– На, – Воронцов достал из сундука свой старый кафтан, тулуп овечий, порты попроще, сапоги.

Все это было очень широко для парнишки, но ежели подвернуть… Оборванец переоделся быстро, пока Воронцов укладывал книги в торока заводного коня.

– Ты в Кремле бывал? – спросил с сомнением тысяцкий, еще не додумав решения своего, – спросишь дом боярина Воронцова Ивана Никитича.

– Я знаю где это. На Подоле Кремлевском у Константино – Еленинской церкви, – неожиданно мелодичным красивым голосом сказал парнишка.

Михаил кивнул. Ему нужно было еще обязательно в этот день найти Телешова, съездить на царский конезавод, а вечером сам казначей Ховрин – Голова обещал принять Воронцова. И таскать с собой заводного коня, тяжело груженого, было неудобно.

– Там тебя накормят. Отвезешь мои вещи, скажешь от Михаила Семеновича. Понял?

Утратить книги, конечно, было обидно, окажись этот паренек все же вором. Но как-то так привык уже тысяцкий Воронцов за эти годы доверять своему взгляду на людей – и не ошибался.

Глава 6 Михайлово чудо в Хонех

«…житие монахов точию вид есть и понос от

иных законов, понеже большая часть тунеядцы

суть… А что говорят – молятся: то все молятся.

Что же прибыль обществу от сего?»

Петр Первый

Пока ярились дикие морозы, на Великие Луки нечего было и нос совать. Работы остановились еще с конца осени, когда бесконечные дожди и ранние холода сделали невозможным любое строительство.

Так и не был в этот год предпринят поход на Смоленск. Державный писал об этом своему другу Менгли-Гирею: «А к Смоленску, господине, воевод с людьми не посылал того для, что снеги выпали великие, а и корму конского от Смоленска мало, не на чем многим людям стоять».

Всю зиму Михаил прожил в Москве. Не тратя время втуне, испросил у Аристотеля книги, что бы разобраться в чертежах. Но для усвоения таких книг нужно было знание латыни более основательное, чем имел Воронцов. Побратим Бельский пообещал тогда свести Михаила с Митей Толмачом.

– Что за Митя Толмач?

– Его еще кличут Герасимовым по брату. Знает пропасть языков, а латынь лучше самого Цицерона. Новгородцы с братом оба. Брат его, мних, служит иеродиаконом у архиепископа Геннадия. Митя этот и библейские тексты с латыни переводил и трактаты многие.

Бельский рассказал еще Михаилу, что Герасимов ездил по повелению владыки Геннадия в Рим и во Флоренцию.

Рассеянно крестясь на святыни, Бельский здоровался с княжатами и боярчатами в дорогих шубах, в красных остроносых сапогах, расхаживающих по монастырю. «Там редко увидишь кого другого, как только детей бояр и важных вельмож. Их помещают туда, чтобы отдалить от дурного общества и научить наукам и благонравному поведению» – писал иностранец о Чудовом монастыре.

Монастырь Михайлово Чудо в Хонех был детищем великого митрополита Алексия и основывался как оплот православной мудрости. «Верь, что бы понимать» – говорил блаженный Августин. Христианские богословы считали, что высшая цель разума – обоснование религиозных догматов, и поэтому в монастыре собиралась научная библиотека, велась переписка с афонскими иноками, составлялись философские труды. Ученые монахи переводили на русский язык творения арабских, древнееврейских, персидских, сербских, болгарских, греческих мудрецов. Здесь спорили о наследии Платона и неоплатонизме, об истоках ереси жидовствующих, о всемирном зле…

Бельский и Воронцов миновали разобранную ныне церковь Чуда Архангела Михаила, монастырское кладбище, новый храм Алексия Чудотворца и в дальнем закоулке у засыпанных снегом келий притишили шаги. Тут было покойно, не сутолочно, как на общем дворе, на крестах орали вороны.

Из кельи навстречу гостям вышел невысокий мужичок с облым ровнехоньким пузиком. Он осторожно нес свое бремя, будто вот-вот ему родить, смотрел с прищуром. Воронцов удивился, что это и есть тот самый знатец, любомудр.

Герасимов поклонился.

– Поможешь латынь освоить, – повелел ему Бельский.

Герасимов снова молча поклонился, его усы, будто мышиные хвостики, зашевелились, и он сказал:

– Дал бы ума, да у себя недохват.

– Что?! Ты с кем, сука червивая, разговаривать вздумал?! – взъярился Бельский, – окольничему, сыну боярина Воронцова… за честь должен…

Михаил рукою остановил друга, отвел его в сторону:

– Я сам…

Видно было, что Герасимов ничуточки не испугался княжеских угроз. Стоял и умными, любопытными глазами обозревал молодого окольничего.

– Я заплачу, – сказал Воронцов.

– Дозволь спросить, господине, – Герасимов сцепил пальцы под брюшком, – а почто тебе латынь? Из мудростяжания али по надобности какой? Загружен я зело от владыки Геннадия… Коли бы в другой час, али попозже…

– Попозже мне незачем.

И Михаил просто, без чванства, рассказал о своей трудноте, чем сильно подивил Митю – толмача. Толстяк сначала долго смотрел на сына боярского, потом аж глаза прикрыл, потер. Очи у него были красные, слезящиеся от долгой писчей работы.

– И думаешь, что внидешь? Поймешь? Латынь… Что латынь?! Аристотель – сосуд великого разума…

– А я не глупее.

Герасимов чуть не засмеялся в ответ. Потом вдруг посмурнел лицом и вид его переменился. Несмотря на это смехотворное тело беременной бабы, Воронцов увидел перед собою человека думающего, мыслителя.

– Ты рассуждаешь, будто философ Мирандола, – сказал Герасимов серьезно.

– Я такого философа не знаю.

– Итальянец. Фрязин. Написал трактат «О достоинстве человека». «О дивное и возвышенное назначение человека, которому дано достигнуть того, к чему он стремится, и быть тем, чем он хочет!».

* * *

Снегу в Москве навалило до самых окошек. Снег лежал везде – на кокошниках церквей, на кладбищенских крестах, на непокрытой голове юродивого, что, прихрамывая, брел по каким-то своим делам мимо Приказов к храму Христофора великомученика. А в келье Герасимова жарко топится печка и настырно пахнет свежим хлебом и кожей старых пергаментов.

Воронцов быстро сошелся с Митей Толмачом. Митя, происходивший из самых низов – жизнелюб, обжора, болтун; и потомок Вельяминовых, осторожный в словах, ограниченный в еде, строгий и вдумчивый тысяцкий. Удивительно, как два эти столь разных человека понимали друг друга и даже сдружились по любви к премудрости Божией. Герасимову теперь тяжело стало брать с «Миши» деньги за ученье. Он покусывал мышиный свой ус, вздыхал, говорил, отодвигая кошель с серебром:

– Знание – дар Господень, Михаил Семенович. Всевышним дается, и за передачу другому грех мзду брать.

Тогда Воронцов отвечал тем громоподобным рыком, от которого ратники на поле Ведрошской битвы понимали, что легче им погинуть, чем не выполнить приказа тысяцкого:

– Не тебе даю. Детям твоим. И все.

Митя, кряхтя, прятал серебро под брюшко.

Погруженный в латынь, Михаил меж тем насмотрелся и наслушался в келье Герасимова всякого. Дело в том, что владыка Геннадий, неутомимый борец с ересью жидовствующих, до того как стал Новгородским архиепископом, много лет игуменствовал в Чудовом монастыре. Поэтому сия обитель и стала той кузницей, где ковали научное опровержение ереси, готовили ей сокрушительный отпор. Толстяк Герасимов часто потирая руки говорил довольно:

– Carthaginem esse delendam![6 - (лат.) Карфаген должен быть разрушен.]

В келью Герасимова почасту заходили ученые иноки Чудового монастыря, приезжал и близкий человек царицы Софии – Георгий Траханиот. Рукописи, подготавливаемые Герасимовым, чел и сам игумен Симонова монастыря Вассиан Санин, родной брат Иосифа Волоцкого. Приезжали иноки и настоятели других обителей, обсуждали, спорили, помогали Мите советами и нужными ему книгами.

Но занятнее и чуднее дневных бесед были разговоры, что велись в келье Герасимова по ночам.

На «трапезу души», где пиют «нектар умной философской беседы» собирался небольшой кружок врагов: Георгий Траханиот Малый, Иван Беклемишев Берсень, дьяк Федор Жаренный, и сам печатник царский, начальник Посольского Приказа Федор Васильевич Курицын, и еще его брат Иван Волк и священник Максимов.

Воронцов, как-то ненароком задержавшийся в келье у Мити дольше обычного, был поражен, увидав этих людей вместе. То, что борьба между защитниками православия и жидовствующими идет уже не на жизнь, а насмерть, было ясно даже такому далекому от дворцовых интриг человеку, как Михаил. После заключения Василия – Гавриила, после венчания Дмитрия Внука на царство, после казни Ряполовского и опалы Патрикеевых должна была наступить окончательная и кровавая развязка. Что же тогда заставляло этих людей собираться тайно, мирно беседовать, спорить?! Неужели любовь к ИСТИНЕ?!

Михаил замер в своем углу с книгою на коленях, испытывая смутное желание одновременно уйти и остаться. Он даже упустил начало разговора. Кажется, Иван Волк (острые уши его действительно торчали по – волчьи) ругал тех своих собратьев, кто, осознав правоту нового учения, слишком рьяно стали избавляться от икон, нательных крестов – прилюдно топтать их, жечь…

– Не в том ведь дело, есть у тебя крест на груди или нет, есть ли иконы в доме… Какой ты человек – вот в чем дело! Лентяй или труженик? Есть от тебя польза людям или нет её?

– Богу все равно до ваших тягучих служб и молебнов, до ваших поклонов перед иконами, – раздался в помощь брату гармоничный, немного хрипловатый голос царского печатника.

Царский печатник Федор Васильевич Курицын сидел, удобно опершись локтем о край стола – среднего роста, осанистый, красивый. Волос у Курицына был с легкой проседью, как и ухоженная небольшая борода. Даже побитый оспою нос не портил этого благородного лица.

– Бог дал человеку полную свободу! Действуйте… – сказал печатник твердо, уверенно, – Только лентяи стоят часами в церквях и клянчат у Бога успеха в делах, помощи. Иди и работай! У меня нет лишних часов на слушание умилительных псалмов и покаянных молитв!

И в полной уверенности человека, знающего, сколько пользы он принес государству, Курицын сказал:

– Вы только и твердите о добрых делах, о любви к ближнему. Вот вам мои дела и моя любовь к ближнему: годы без войны, полные народу волости, не разоренные, не сожженные ратными нахождениями, сытые люди, не боящиеся завтрашнего дня.

Михаил настороженно слушал этот голос и, с неприязнью к себе, понимал, что в чем-то он согласен с еретиком, верит ему!

Михаил перекрестился.

– Да и сапожник любой, лучше, чем в церкви стоять, лишнюю пару сапог стачает, – как бы умаляя похвальбу собой, добавил Курицын, – или заболел кто – не молебен нужно петь, а помочь страдальцу, быть около… лекаря доброго искать! И выздоровеет.

Курицын замолчал, устало перевел плечами и вдруг сказал с жаром, страстно:

– Вы ведь мужи разумные! Неужто, не видите, каким создал Бог человека? Сильным, разумным! Если бы Бог создал человека для молитвы, для бесконечного покаяния – он бы и сделал его слабым, спокойным, тихим. Да оглянитесь вокруг – каковы люди! Сила льется в них через край. Мужик один может столько пшеницы вырастить, что себя, семью свою накормит, тиуна и боярина! Где тут слабость?! О других рассказать? От того и говорю вам – яснее белого дня – что весь Новый Завет – ложь! Не может человек так жить: ежеминутно укорять себя в грехах, любить всех, даже врагов! Отдавать последнюю рубашку и подставлять вторую щеку – не может! Свою жизнь нужно прожить рационалистически.

Курицын говорил горячо, но очень спокойно, властно.

– Поэтому мы и говорим, что человеку нужно исполнять только десять заповедей, – вмешался Иван Волк, – они будут держать человечество в узде, не дадут его силе превратиться в разрушающую силу. И в тоже время не являются обузой свободной воли, действия!

Десять законов понятных всем. Даже древние греки, римляне, другие народы исполняли их, не зная Моисея. Потому что десять заповедей – основа любого хорошего государства. Государства, где люди почитают Бога, уважают родителей, старших, не убивают друг друга, не крадут, не посягают на чужих жен, не обманывают друг друга и не желают завладеть чужим. Всё!

Иван Волк говорил братними словами, даже обороты речи у него были такие же. Он только журчал тише, как ручеёк проникал в душу.

– А все эти мелкие «грехи» – усмехнулся оратор, – дело твое… склонности твоей, жизненных обстоятельств. Никому нет вреда, если ты горд или чревоугоден или на женскую красу падок. Только не на чужую жену! – засмеявшись, поднял палец Волк, – Чужая жена – это чужое добро!

Его смешок поддержал только Максимов, красавец, о котором говорили, что он тайно сожительствует с Еленой Волошанкой. Герасимов задумчиво поглаживал пальцем сучок на столе, маленький Траханиот смотрел на Ивана Волка и тоже улыбался, но сожалительно, как бы сочувствуя ему.

А Михаил снова перекрестился. Как слажено говорят – верно! Полторы тысячи лет прошло с той поры, как Господь Иисус Христос был на земле, указал путь – а изменились ли люди?! Все так же чревоугодничают, гордятся, обижают ближних, прелюбодействуют и в мыслях и на деле… Будто и вправду не приходил Бог на землю, не взял наши грехи на Себя…

Михаил почувствовал, что ему стало душно, нехорошо.

– Государству не должно быть никакого дела до того, что ест и пьет отдельный человек, с кем в постели тешится, о чем думает, – продолжал Иван Волк, – лишь бы он исполнял законы общего жития. И тогда всем будет хорошо.

– Узаконить грех[7 - Узаконенный грех – то, что мы видим сейчас: прелюбодеяние, разводы, аборты, мужеложство, эвтаназия. Когда-то человечеству станет выгодно узаконить прямое убийство, воровство… На этом пути нет остановки.]? – осведомился вздернув к верху маленькие ручки Георгий Траханиот. В воздухе закачались его розовые четки. Он долго молчал, умный грек, слушал, стараясь не возмущаться, но больше уже не мог выдержать, – И …и… мужеложство узаконить тоже?! – воскликнул возмущенно.

– Да. И мужеложство, – царского печатника даже этим нельзя было смутить. Что, мужи – братия, носы воротите? Есть это в жизни! Да! Во Флоренции[8 - Во времена Возрождения гомосексуализм был так распространен в Италии, особенно во Флоренции, что во всей остальной Европе гомосексуалистов называли флорентийцами.] вон, во всей Италии, у турок в гаремах мальчики… Да, Георгий Дмитриевич? Да и у нас. Все вы еще несколько годов назад с князем Ряполовским младшим раскланивались. А ведь вся Москва знала о его забавах. Нечего ханжески нос воротить! Я другое спрошу – кому плохо было от его забав?!

– Кому плохо?!

Это спросил Беклемишев, царский посол, дипломат. Иван Беклемишев – Берсень был годов тридцати, сын знаменитого Никиты Беклемишева осуществлявшего для Державного связь с Крымом. Иван Берсень по стопам отца успешно исполнял посольские поручения Державного и был любим царем, имел немалый вес в Государевой Думе. Он походил на молодого тощего медведя – густо покрытый волосом, топорщащимся в рукавах и вырезе рубахи. Михаил сначала подумал, что прозвище Берсень[9 - Берсень (тюрск.) – крыжовник] пристало к Беклемишеву за эту мохнатость. Но позже понял, что Беклемишев по норову своему был колюч, остер на язык, каждому колол глаза правдой.

– Кому плохо? – во второй раз спросил Берсень, поглядев в упор на Курицына, а потом вскользь на Волка, – А становись, Федор Васильевич, рачком, снимай портки, мы тебя посношаем! Тогда скажешь – плохо тебе аль нет?!

Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом