– Ну! – Он, кажется, уже теряет терпение. А та, с которой он сегодня спал (почему мне неприятно об этом думать?) медленно приближается ко мне, будто идет на казнь. Вот такая – с перекошенным от злости лицом – она уже не выглядит красоткой. Скорее ведьмой из сказки.
Наконец она оказывается около меня и быстро, сквозь зубы, бормочет:
– Извини.
– Ничего страшного, – неловко отвечаю я.
– Хочешь, чтобы она встала на колени? – спокойно интересуется у меня Соболевский.
Я отчаянно мотаю головой. Нет! Ни в коем случае! Ненавижу чужое унижение.
– Ну и зря, – мрачно говорит он. – Она бы тебя поставила. Злее надо быть, детка. Ты пожалеешь, а вот тебя саму жалеть никто не станет.
Я никак на это не отвечаю. Девушка вообще пропускает эти слова мимо ушей.
– Всё? Доволен? – зло спрашивает она у Соболевского.
– Нет, – лениво говорит он и посылает ей неприятную ухмылку. – Но ты можешь идти.
Она бросает на него острый ненавидящий взгляд, хватает сумку и идёт в коридор с видом оскорбленной невинности. Стук шпилек по плитке, а потом оглушительный грохот закрывшейся двери. Она так ею хлопнула, что я не удивлюсь, если штукатурка с потолка посыпалась.
– А вот теперь, – мягко говорит Соболевский, но в его голосе звучат хищные, опасные нотки, – поговорим без свидетелей. Правда, детка?
Глава 6. Отпусти меня
Соболевский смотрит на меня требовательно, тяжело, а его рука все еще сжимает мое запястье. Слишком крепко сжимает – у меня так синяки останутся.
Я тяну на себя руку и тихо говорю:
– Пусти, мне больно.
После секундной паузы он разжимает пальцы. Надо же, послушался. Но радость моя не длится долго, потому что Соболевский тут же бесцеремонно хватает меня за плечи и подтаскивает ближе. Его тяжелые ладони обжигают даже сквозь ткань рубашки, и я ужасно злюсь от того, что он снова так близко. Ему вообще знакомо понятие о личном пространстве?
– Детка, я ещё раз спрашиваю: что происходит? – с тихой угрозой говорит он. – Какого хера ты тут забыла? Да еще в таком виде?
– Я. Тут. Работаю, – чеканю я каждое слово. – Что непонятного? И кроме того, я вообще не понимаю, почему должна перед тобой отчитываться.
Судя по его взгляду, до него наконец доходит, что это все не шутка и не розыгрыш. И реакция меня пугает.
– Ты с дуба рухнула? Какая нахрен работа? – рычит Соболевский. – Серьезно? Полы мыть и унитазы драить?
– Любая работа достойна уважения, – говорю я с преувеличенной бодростью. – Должен же кто-то и это делать.
– Кто-то должен, но не ты, блядь! Ты-то здесь при чем?! – он уже в ярости и сам не замечает, как сжимает пальцы сильнее и они буквально впиваются в мои плечи. – Ты с жиру бесишься или как? Иди лучше учись.
– Мне нужны деньги.
– Нахера?
Я горько смеюсь. Черт, ну вот правда, это уже просто-напросто смешно. Действительно, зачем человеку деньги? Только тот, кто всю жизнь жил в роскоши и никогда не имел проблем с деньгами, может такое спросить.
– Мне на карманные расходы не хватает. На шмотки и на косметику, как этой твоей, – вызывающе говорю ему. – А так как проституция меня не интересует, пришлось искать другие варианты. Вот взяла себе по утрам подработку! Понял?
– Охуенно, чо, – фыркает он и слегка встряхивает меня, будто пытаясь привести в чувство. – Детка, а твои родители вообще в курсах, что ты по утрам отмываешь хаты, которые сдаются посуточно для ебли? Может, лучше ты у них просто попросишь давать тебе больше денег, а? На оплату универа они же наскребли тебе как-то бабла.
– На учебу да, – глухо говорю я, стараясь не показать, что он случайно попал в самое больное. Мне не хочется говорить ему правду. – А на лишние расходы у нас денег нет. И я не желаю это больше обсуждать, понял? Мне вообще-то работать надо. Я и так столько времени потеряла из-за тебя.
– Я компенсирую, – усмехается он. Снимает одну руку с моего плеча, лезет в задний карман джинсов и вытаскивает черное кожаное портмоне. – Сколько стоит твой час, детка?
– Ты меня, кажется, спутал со своей проституткой, – резко говорю я. – Не надо мне твоих денег, понял? Я не продаюсь.
– Все продается и все покупается, – спокойно возражает Соболевский. И, кажется, он действительно в это верит. – Лиза, к примеру, продает свое тело и свою внешность. А ты сейчас вот на этой отстойной работе продаешь свое время, а ещё продаёшь свою гордость и самоуважение. И, кстати, по какому курсу? Сколько тебе платят?
– Достаточно! – с вызовом отвечаю я, а сама в этот момент с ужасом понимаю, что даже не подумала спросить, сколько получу за эту работу. Меня даже по договору не оформляли, сказали, что наличкой в офисе заплатят. И остается надеяться, что не обманут и что оплата за работу будет достойной.
– Я в любом случае дам больше, – нагло ухмыляется Соболевский. – Только попроси.
– Ты же не за просто так это собираешься делать, – тихо говорю я.
– Конечно, нет. Я плачу, значит, планирую что-то получить, – и он уже знакомым мне жестом притягивает меня к себе, буквально впечатывая лицом в свой торс.
Его обнаженная грудь прямо у меня под щекой – твердая, сильная, горячая. Мне это не может нравиться. Нет, конечно, мне это не нравится. Я отстраняюсь и изо всех сил пытаюсь вырваться.
Вот только приводит это к еще большему кошмару, потому что я слишком резко дергаю плечами. Из-за этого тесная узкая рубашка слишком сильно натягивается на груди, и верхние пуговицы с резким звуком рвущейся нитки отлетают от нее. Рубашка расходится в стороны, открывая взгляду Соболевского мой наивный белый лифчик и ложбинку между грудей.
– Ух ты, – хрипло говорит он, нагло туда пялясь. – Демоверсия? Перед оплатой? Мне нравится.
Я пытаюсь прикрыться, но он не дает. Хватает меня за руки, а сам вдруг наклоняется к моей груди и проводит языком влажную дорожку прямо по этой ложбинке. А потом…потом сжимает губами мой сосок через белую хлопковую ткань лифчика.
Я вздрагиваю, от этого влажного, наглого, неприличного касания по моему телу вдруг прокатывается сладкая волна совершенно нового, остро-сладкого ощущения. И я издаю короткий то ли стон, ли то вздох.
– Детка, – хрипло рычит Соболевский. – Детка, блядь…
Сделав шаг, он неожиданно роняет меня на кровать, а сам приземляется сверху. И вот тут мне становится страшно.
Он большой, сильный, тяжелый, у него темный безумный взгляд, его руки не дают мне свободы, его губы жадно впиваются в мои, а я мотаю головой, пытаюсь сопротивляться. Неужели он хочет меня сейчас взять силой? На той же кровати, на которой несколько часов назад имел эту проститутку?
– Нет. Нет! Нет!!!
Я рыдаю не столько от страха, сколько от унижения.
– Пожалуйста, нет!
И вдруг он замирает. В темном взгляде появляется осмысленность. Он медленно облизывает губы, а потом смотрит на меня.
– Прости, детка, – шепчет он.
Его жесткие горячие пальцы неожиданно касаются моего заплаканного лица. Соболевский осторожно проводит подушечкой пальца по моей щеке, стирая слезы, но я дергаюсь.
– Не трогай меня! Не трогай!
– Тебе же понравилось, когда я тебя потрогал. Вот тут. – И пальцы касаются влажного пятна на моем лифчике. Там, где были его губы.
– Нет! – отчаянно вру я, хотя с ужасом понимаю, что он прав. Мне… кажется, мне и правда понравилось. Боже мой, я и не знала, что я настолько испорченная. – Уходи! Уходи отсюда! Ты ведешь себя как животное!
Соболевский садится на кровати и с силой трет лицо руками, а я вскакиваю и бегу в противоположную часть комнаты. Подальше от него.
– Пиздец, – хрипло говорит он сам себе. – Какой же это все пиздец.
Потом достает портмоне, вытаскивает из него купюры и швыряет их на тумбочку. Я даже отсюда вижу, что это тысячные бумажки. И их явно больше двух.
– Я не возьму, – пищу я.
– Значит, выкинешь. Мне похуй.
Он хватает свою кожаную куртку, накидывает ее прямо на голое тело и идет в коридор. Через несколько секунд громко хлопает дверь.
Футболка Соболевского осталась валяться скомканной в углу. На тумбочке остались брошенные им деньги. Десять тысяч, я посчитала.
У меня рука не поднимется их выкинуть. Беру их, и это тоже ужасно унизительно.
Какое-то время плачу, свернувшись клубочком на полу, а потом вытираю рукавом слезы, вздыхаю и иду убираться. Кажется, на первую пару я все-таки сегодня опоздаю. ***
***
Я вбегаю в универ в отвратительном настроении. Во-первых, ужасно опаздываю. Половина пары по экономической теории прошла без меня, и это ужасно! Во-вторых, я очень устала. Квартиру я отмыла на совесть, и теперь у меня ломит спину, словно я столетняя бабка, и жутко ноют плечи и руки. А еще кажется, что от моих ладошек до сих пор воняет резиновыми перчатками, хотя я раз десять помыла руки с мылом и намазала их кремом.
А в-третьих (как будто мало было первых двух!) мне жгут карман деньги Соболевского, которые я все-таки хочу вернуть ему, но не знаю как.
А ведь есть еще и в-четвертых, вот только оно настолько стыдное, что я пытаюсь об этом не думать, но не получается. Невозможно не думать о том, что в моей сумке лежит футболка Соболевского. Я хотела ее выкинуть. Я хотела вымыть ей унитаз. Я хотела порвать ее на части и сделать тряпку для пола. Но не смогла. Наверное, это какая-то психологическая особенность, может, травма какая-то или простая бережливость, но я не могу портить хорошую вещь. Так же, как я не умею выкидывать еду.
И вот она у меня в сумке. Белая, мягкая, с логотипом Армани, пахнущая кожей, одеколоном и его сигаретами. И я не знаю, что более стыдно: отдать ее Соболевскому и услышать его пошлый комментарий по этому поводу, или оставить себе.
– Оля!
О черт. Это ж надо так неудачно напороться.
– Здравствуйте, Ираида Ивановна, – я виновато смотрю на декана. – Честное слово, я больше не буду опаздывать. Я просто…
Но она только отмахивается, кажется, ее сейчас это не волнует.
– Ты решила вопрос с оплатой? – спрашивает она озабоченно. – Мне опять звонили из бухгалтерии. Деньги не поступали.
Деньги, эти проклятые деньги, которых у меня нет! В кармане, конечно, лежат десять тысяч рублей, но они чужие. Я их верну. Своих же денег у меня с собой ни рубля. Даже на булочку или на чай. И еду я из дома тоже не взяла, слишком торопилась.
Но перспектива голодать весь день меня сейчас совсем не пугает. Пугает то, что у меня нет ответа на вопрос декана. Вернее, есть. Но он ей не понравится.
– Папа неверно оформил платеж, – неуклюже вру я. – Он сейчас решает проблемы с банком, чтобы его вернули, и тогда мы оплатим.
– У тебя неделя, Оля, – она хмурит брови и тут же сама себя поправляет. – Нет, даже меньше. К понедельнику деньги должны быть на счету университета, значит, отправить их надо не позже пятницы.
– А если позже? – дрогнувшим голосом спрашиваю я.
Ираида Ивановна разводит руками. И вдруг обеспокоенно смотрит на меня:
– Ты какая-то бледненькая, – говорит она и пытливо смотрит на меня. – Оля, ты хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится? Не тошнит?
– Да. Нет. Нет.
– Может, в медпункт?
– Нет! Вы что! – пугаюсь я. – Я в порядке! Я на лекцию сейчас пойду.
– Да какая лекция, на тебе вон лица нет. – качает она головой. – Иди лучше в столовую, выпей крепкого сладкого чаю и съешь что-нибудь вкусное, У вас сейчас кто?
– Мистер Хьюз.
– Тогда тем более лучше к нему не входить на середине лекции, – советует мне декан. – Ему это очень не нравится. Лучше иди поешь. Пойдем, я провожу тебя – мне как раз тоже в ту сторону.
Я не знаю, как отказаться. Я не знаю, как объяснить, что я не голодна. Тем более, что я очень голодна. И уж точно не знаю, как признаться, что у меня нет денег. Я нищая. Нищая студентка самого дорогого в городе вуза. Смешно! Просто обхохочешься!
Ираида Ивановна провожает меня до самых дверей столовой, а потом еще бдительно следит, чтобы я зашла внутрь и подошла к кассе. И только потом машет мне рукой, улыбается и уходит.
Мне нельзя уходить сразу, надо подождать. Поэтому я стою и смотрю на витрину, пытаясь не захлебнуться слюной. Там выставлены какие-то невероятные пирожные с ягодами и взбитыми сливками, нарезан аккуратными треугольниками французский киш с лососем и шпинатом, горкой сложены на блюде крохотные золотистые пирожки с сыром и грибами. А еще этот запах… С кухни пахнет едой. Очень вкусной и аппетитной едой, и я даже не могу понять, чем именно, потому что у меня от этого запаха мутится в голове.
– Добрый день, – улыбается мне девушка на кассе. Эта девушка выглядит в разы лучше меня. У нее аккуратный маникюр, длинные ухоженные пальцы, от нее приятно пахнет хорошими духами, и я суетливо прячу свои руки в карманы, краснея при мысли, что кассир может почувствовать от меня запах резиновых перчаток. Дешевых, толстых и вонючих резиновых перчаток.
– Что будете брать? – продолжает она улыбаться.
– Я… не знаю, – смущенно бормочу я. И хочу добавить, что скорее всего ничего не буду, извиниться и уйти, но она не дает мне этого сделать.
– Пирожки сегодня очень вкусные, – энергично говорит она. – И к ним можно крем-суп из шампиньонов, повар как раз недавно сварил.
О боже, так вот чем так вкусно пахнет!
– Я не голодна, – лепечу я. – Я просто…
– Тогда капуччино и корзиночка с малиной? – предлагает она, заговорщицки подмигивая. – На сладкое в желудке всегда найдется место, правда?
Кажется, она всерьез намерена мне что-то продать. А мне настолько плохо, что я, кажется, сейчас разревусь от мучительной рези в желудке, который буквально скручивается от голода, и от невыносимой унизительности ситуации.
«Я отучусь и буду зарабатывать много денег», – обещаю я себе яростно. – «И я никогда, никогда в жизни не буду больше стоять и умирать от голода рядом с едой, просто потому что не могу ее купить».
– Простите, – криво улыбаюсь я. – У меня диета. Сама не знаю, зачем зашла. Просто посмотреть, наверное…
– Ну разве нужна диета такой красивой детке? – вдруг слышу я громкий знакомый голос и поворачиваю голову.
Соболевский. Черт бы его побрал. Следит за мной, что ли?
Он чисто выбрит, на нем свежая футболка, другие джинсы и другая обувь. Он явно заехал домой переодеться. Он сияет своей сногсшибательной улыбкой, но глаза у него темные. Злые.
Соболевский подходит ко мне, небрежно обнимает за талию и прижимает к себе так, что и не пошевелиться. А я настолько шалею от такой наглости, что только глазами хлопаю.
– Дашуля, мне черный кофе, – развязно говорит он.
– Без сахара и молока, правда? – с готовностью спрашивает она, с таким обожанием глядя на него, что, кажется, завиляла бы сейчас хвостиком, если бы он у нее был.
– Точно, – он опять ослепительно улыбается. – А детке капуччино, суп, салат, второе и десерт. Тебе какой, малыш?
– Выбирайте, я пока кофе сделаю, – девушка уходит к кофемашине, а я яростно шепчу Соболевскому:
– Мне ничего не надо! Я не буду есть!
– Будешь, – хладнокровно говорит он. – Готов поспорить, ты еще ничего сегодня не ела.
– Ела!
И тут мой желудок предательски бурчит. Я краснею.
– Я не буду есть, понял?
У кассы в огромной вазе со льдом лежат маленькие бутылочки с водой. Бесплатные.
Соболевский, надежно удерживая меня одной рукой, другой берет бутылку, ловко скручивает крышку и подносит ее к моей шее, так что я кожей чувствую холодный твёрдый пластик.
– Или ты будешь есть, или вся эта вода сейчас выльется на тебя, – опасно шепчет он мне на ухо. – А мокрые белые блузки становятся прозрачными, ты в курсе?
– Ты сволочь, – бессильно говорю я. – Мудак.
– Скажи что-то новое, детка, чего я не знаю. Неприятно ходить в мокром, верно? А переодеться тебе не во что.
На самом деле есть. В сумке лежит его футболка. Но я лучше пройдусь голой по корпусу, чем надену ее.
– Детка? – он чуть наклоняет бутылку: ледяная капля стекает по моему позвоночнику, блузка моментально намокает в этом месте и липнет к спине.
– Да, – с ненавистью говорю я.
– Что «да»? – ласково спрашивает Соболевский, так явно наслаждаясь моей беспомощностью, что хочется его убить.
– Да, я буду есть, – я буквально выплевываю эти слова ему в лицо, и он ухмыляется.
– Вот видишь, как просто. Это тебе урок, детка. Не стоит со мной спорить. Все будет так, как я хочу. Рано или поздно.
Глава 7. Его проблемы и мои проблемы
Сначала я думаю, что под пристальным взглядом Соболевского мне будет неловко есть, а потом сажусь за стол, вижу всю эту вкусноту и понимаю: я такая голодная, что мне, видимо, все равно.
Я съедаю суп, салат и даже кусочек овощного гратена с запеченным лососем, а остальное отодвигаю в сторону.
– Ешь, – требует Соколовский.
– Я наелась.
– Опять врешь?
– Честно.
– Десерт? – он кивает на тирамису, украшенное клубникой.
– Не хочу, спасибо.
Но Соболевский, прищурив свои темные глаза, вдруг берет одну ягоду, обмакивает ее в крем и подносит к моему рту. Я плотно сжимаю губы, и тогда он просто медленно ведет по их контуру, пачкая меня сладким кремом.
– Открывай ротик, детка.
Я мотаю головой.
– Детка, мы же, кажется, уже договорились, что со мной не надо спорить. Кто тут главный?
Я возмущенно приоткрываю рот, чтобы возразить, и в этот момент он ловко проталкивает ягоду между моих губ.
Глупо будет, если я ее выплюну, да? Тем более что она какая-то невероятно сладкая и пахнет обалденно.
– Вкусно? – Соболевский смотрит на меня так, будто я сама десерт, который он готов сожрать.
– Д-да, – почему-то шепотом говорю я.
Между нами повисает молчание, но оно не пустое и безразличное, а плотное, наэлектризованное, словно воздух перед грозой.
– Спасибо, но мне… мне идти надо, – вскакиваю я, потому что не могу уже этого вынести. – Куда опять? – хмурится он. – Еще не везде полы помыла?
Я закусываю губу от внезапного укола обиды. Это было грубо. Грубо и некрасиво.
Но я не собираюсь показывать Соболевскому, что он меня задел, поэтому говорю максимально сдержанно и спокойно:
– Мне на занятия надо. Я тут учусь вообще-то, – не удерживаюсь и добавляю язвительно: – В отличие от некоторых!
– Да, да, ты у нас вся такая хорошая девочка, – ухмыляется Соболевский. – А правда, что хорошим девочкам нравятся плохие парни, а, детка?
– Нет, – говорю я резко. – Так только в книжках бывает.
– Оу, детка, какие ты книжки интересные читаешь! – смеется он хрипло. – Расскажешь?
– Неправда! – протестую я. – Я такое не читаю!
– Да ладно? А откуда тогда знаешь? – продолжает он веселиться.
– Все, хватит. Мне пора, – я хватаю сумку и собираюсь идти.
Соболевский тут же поднимается из-за стола.
– Окей, – кивает он. – Пошли, провожу тебя.
Черт! Ну что он никак не отстанет, а?
Как-то слишком много Соболевского в моей жизни в последнее время. И слишком много проблем от него. Мне нужно собраться с мыслями и понять, где взять денег, а рядом с ним я вообще не могу нормально думать. Он ужасно отвлекает.
Мы идем по коридору. Обычно здесь всегда много народу, но сейчас все на лекциях, и, кроме нас двоих, никого тут нет. И я даже не успеваю подумать о том, чем это может мне грозить, потому что Соболевский вдруг останавливается, хватает меня и теснит к стене, пока я не оказываюсь зажата с одной стороны стеной, а с другой – его телом.
– Отпусти!
– Не могу, детка, – с сожалением говорит он, наклоняется и проводит носом по моей шее, жадно вдыхая мой запах. – Меня на тебе заклинило. Ничего, блядь, делать не могу. Одна ты в голове.
Я удивленно замираю и смотрю на него неверящим взглядом: Соболевский в меня влюбился? Разве такие, как он, могут влюбляться?
Но дальнейшие его слова тут же показывают, как все есть на самом деле.
– Хочу тебя. Дико хочу. И чем больше ты хвостом крутишь, тем больше хочу. Все время думаю о том, как возьму тебя, – горячо шепчет он. – Закину твои стройные ножки к себе на плечи и трахну. А ты будешь стонать подо мной и кусать свои красивые губки. Бля, твои губы это отдельный пиздец… Постоянно представляю, как ты мне отсасываешь.
– Прекрати! – я бью его ладошками по груди, по лицу и едва не плачу. – Как ты можешь вот так спокойно стоять и говорить мне такую грязь! Я не хочу, не хочу это слушать! Это твои проблемы, что ты такой испорченный!
– Нет, детка, – говорит он жестко и перехватывает мои запястья. Взгляд у него пугающий. – Ты ошибаешься. Теперь это наша общая проблема.
Эти слова становятся последней каплей. Я больше не могу молчать.
– Проблемы?! – яростно говорю ему, и он, кажется, даже немного теряется от моего напора. – Ты правда считаешь, что у тебя проблемы, Соболевский? Какие? То, что ты хочешь меня поиметь, а я против? Да ты просто с жиру бесишься! Хочешь я расскажу тебе, что такое настоящие проблемы?
– Ну? – поднимает он иронично бровь. А меня продолжает нести.
– Меня отчислят, если я до пятницы не оплачу этот семестр! И я навсегда потеряю шанс на то, чтобы выбраться из того болота, в котором живу. А я не оплачу, потому что у моих родителей нет денег. Вот что такое настоящие проблемы, Соболевский! Но тебе этого никогда не понять.
Я умолкаю, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Черт, ну вот зачем я ему это рассказала? Ему ведь все равно, он даже не выглядит пристыженным. – Полезная информация, детка, очень полезная, – мурлычет он, по-прежнему удерживая мои запястья. – Хорошо, что сказала.
– Ты вообще слышал меня? – вспыхиваю я. – У меня серьезные проблемы, и мне не до тебя.
– Детка, все, что решается деньгами – не проблема, а расходы, – лениво улыбается Соболевский, следя за мной взглядом кота, поймавшего мышь.– Когда эти деньги есть – то да, расходы, – огрызаюсь я. – А когда их нет и взять неоткуда – проблема.
Он наклоняется близко-близко к моему уху и горячо, вкрадчиво шепчет:
– Где же твое бизнес-мышление, детка? За что тебя только хвалят преподы, а? Тут же явно рисуется взаимовыгодный обмен. У меня есть деньги, которые тебе нужны. И я готов их тебе дать. Потому что у тебя есть то, что нужно мне.– Что? – хрипло спрашиваю я пересохшим от волнения горлом, хотя уже знаю ответ. И знаю, что он мне не понравится. – Ты.
Я молчу, а Соболевский вдруг начинает нежно покусывать мое ухо, ласкать губами мочку, и это… это приятно. Это томительно-сладко, будто по телу разливается горячий сироп. Мне хочется закрыть глаза и отдаться этой волне, этому странному щекочущему чувству, которое возникает во мне от его касаний.
– Ты, – вкрадчиво шепчет он, спускаясь губами к моей шее. Длинно лижет вдоль артерии, словно зверь, а потом прикусывает нежную кожу, и я сладко вздрагиваю, словно одурманенная. – Подо мной. В моей постели. Отдашься мне, детка, и получишь нужную сумму. Соглашайся, все будут в выигрыше. Я избавлюсь от своих навязчивых желаний, а ты продолжишь здесь учиться. Тебе же это нужно, верно?
– Ч-что? – бормочу я, все еще плывущая в этом сладком мареве из его горячего шепота и дразнящих прикосновений. – Но я… Я не хочу так…
– Хочешь, детка. Не ври себе.
– Неправда!
– Тогда что сейчас делают твои руки? – с ухмылкой интересуется Соболевский, и я вдруг понимаю, что он давно уже меня не держит. И мои ладошки, вместо того чтобы отталкивать наглого мажора, гладят его широкую крепкую спину. Сами гладят, даже не спросив меня – будто у них есть какой-то свой, не связанный с моим, разум.
Я тут же отдергиваю руки, как будто могу об него обжечься, а Соболевский издевательски смеется.
– Давай еще раз. Ты дашь мне себя трахнуть, а я решу твои проблемы. Идет?
Я сразу вспоминаю ту девушку, которая была сегодня утром в одной квартире с Соболевским. Ту, которой он платил за секс и с которой так презрительно потом разговаривал. Он считает, что все продается и покупается. Он уверен, что уже узнал мою цену и что я просто ломаюсь.
Но я правда не хочу. Вот так – не хочу.
– Нет, – говорю я серьезно.
Но Соболевский мне, кажется, не верит.
– Детка хочет, но боится? Ничего, я умею быть настойчивым.
И, наклоняясь, целует так, словно имеет на меня право. Словно он уже купил меня и теперь может делать со мной все, что ему вздумается. Сейчас его губы наглые, жесткие и грубые. Он сминает мой рот, он вжимает меня в свое тело, и я чувствую бедром его возбуждение. Такое твёрдое и очень…внушительное.
Я ерзаю и мычу ему в губы, пытаясь выбраться, но его это, кажется, только распаляет.
– Будешь так тереться об меня, и наш первый раз будет прямо тут, детка. Я не железный.
Я в отчаянии больно кусаю его за губу, он шипит и на мгновение оставляет в покое мой рот, а я сдавленно бормочу:
– Нет, нет, нет… не надо…
– Вот ты где! – вдруг радостно кричит чей-то звонкий голос. – А я тебя везде ищу!
К нам подбегает незнакомая девчонка. Невысокая, даже ниже меня. У нее милое личико, обрамленное рыжими кудряшками, яркие зеленые глаза и широкая улыбка.
Совершенно не обращая внимания на Соболевского, она хватает меня за руку и тараторит:
– Скорей, скорее! Ты срочно нужна миссис Грант! Эссе у тебя с собой?
– Эссе… – бормочу я, ничего не понимая. Фамилия преподавательницы мне тоже ни о чем не говорит.
– Слышь, ты ваще кто? И чего тут забыла? – хмурится Соболевский. – Вали отсюда. Не видишь, мы заняты?
– Ой да потом продолжите, после пар. А у нас тут вопрос жизни и смерти, – отмахивается рыжая от него, точно от назойливой мухи. И тут же кричит на английском куда-то в ту сторону, откуда сама пришла: – Миссис Грант! Я ее нашла! Мы идем!
Злой Соболевский нехотя отпускает меня и шипит:
– Мы не закончили с тобой, детка. Я тебя найду, поняла?
Но говорит он уже это мне в спину, потому что энергичная рыжая мелочь очень быстро волочит меня за собой сначала по коридору, потом на два этажа наверх, потом куда-то вбок и наконец затаскивает меня в женский туалет. Причем даже не наш, а другого факультета.
