Долго еще гудело в ушах тяжелое дыхание Марты. Ее печальные, наполненные болью глаза царапали сознание.
Я слонялась по хате. То наполнила и вскипятила закопченный чайник. То кружки на столе расставила, потом еще раз подогрела остывшую воду. Присела за стол, взяла вчерашнюю лепешку из гречневой крупы, откусила и обратно в чашку положила. Кусок в горло не лез. Попила воды.
Шурка сидела на табурете и крутила в руках недовязанную отцом конопляную веревку. Казалось, что она хотела завершить начатое и силилась понять, как это сделать.
Шура забралась на печь и листала букварь.
Все молчали. Думали о своем. Ждали Настю и дедушку.
Я не удержалась, выглянула на улицу. Совсем стемнело. Ни луны, ни звезд не было видно – они спрятались за непроглядным полотном. С тьмой боролся лишь редкий, робкий свет лившийся из окон хат.
Из-за угла дома донеслись звуки шагов и тихий разговор. Я спустилась с крыльца и услышала:
– Жалко теленка.
– Так случается. Задыхаются в пузыре, и все тут. Да и слабый, маленький был, все равно бы не выжил, – немного помолчав, дедушка добавил: – Марта молодая, глядишь, на следующий год…
– Лида! – заметила меня Настя. – Ты чего не спишь?
Я ничего не ответила. Горечь последних событий обжигала изнутри. Тоска по отцу, волнение за завтрашний день, грусть за мертвого теленка. Все, что я таила в себе, подступило к горлу удушающим комом и вырвалось наружу. Я заплакала, а в мыслях ругала себя за слабость.
Вот бы спрятаться, как луна и звезды. Исчезнуть. Не тревожить сестер и дедушку. Знала: слезам не время. Понимала, что сейчас каждому нужно быть сильным, иначе рухнет сложенная башня из веры, надежды и любви. Хотела тихо погоревать в одиночестве. Так, мне казалось, будет легче и правильнее. Пока не подошел дедушка и не прижал меня крепко к себе. Приятное тепло окутало ноющее сердце. От дедушки веяло сладким уютом, покоем.
– Чай пить будем? – спросил он и поцеловал в макушку.
– Вода уже остыла, – шмыгнув носом, ответила ему, – нужно разогреть.
– Ну, так пойдем, – он, обнимая меня за тонкие плечи, проводил в хату, а я поспешно смахнула слезы, чтобы Шурки не увидели.
Дедушка присел за стол и тайком подмигнул, по-доброму, искренне улыбнулся. Морщинки в уголках глаз растянулись. Карие глаза блестели, одаривая заботой. На мгновение я увидела в нем отца. Они были похожи. Оба высокие, статного телосложения – вероятно, физическая работа помогала поддерживать фигуру. Правда, у отца едва виднелась седина, в то время как у дедушки она раскрасила почти все волосы.
Не хотелось, чтобы он уходил после чаепития. Понимала, что мы девочки самостоятельные. В деревне в безопасности. Да и Настя о нас заботилась. Но все же с ним было спокойней, не так страшно и сложно. Словно услышав мое желание, дедушка заговорил:
– Ну что, девочки, пора ложиться спать. А я расскажу вам сказку. – Он поднялся из-за стола, взял табурет.
Мы тем временем забрались на печь и внимательно наблюдали за ним. Дедушка присел рядом и начал тихим тонким голосом:
– В некоем царстве, в далеком государстве жила семья – богатый купец и его три дочки: душечки, красавицы. Самая любимая, ласковая и заботливая была младшая. Многие в государстве про купца слышали, многие видели, но мало кто с ним знался.
У купца имелось разнообразное богатство: и жемчуга, и камни самоцветные, и казна из золота и серебра. И вот собрался он в дорогу дальнюю за драгоценностями заморскими. Через океаны, горы и леса…3
Этим вечером дедушка не рассказал всей сказки, уснули мы, не успев дослушать. Следующим вечером продолжил:
– По прибытию купец велел слугам принести сундуки дорожные, железом окованные. Приберег он в них гостинцы для душечек-дочек. Доставал батюшка старшей дочери золотой венец, что на огне не горит, в воде не ржавеет, с камнями самоцветными. Достал гостинец средней дочери: тувалет хрусталю восточного. Достал гостинец меньшой дочери: золотой кувшин, а в нем цветочек аленький…4
Много мыслей рождалось, пока я слушала сказку. И горестных, и радостных. Поддавшись размышлениям, отвлеклась от грызущей тоски по отцу. Мысль развивалась сама собой, а я шагала по ее витой дороге.
Привезенные батюшкой гостинцы старшие дочери приняли с радостью, а о цене не подумали. Каково было отцу добыть прелести заморские? Не поблагодарили даже добрым словом. Только младшая забеспокоилась, что так печалит батюшку. Разве возможно такое?
Я фыркнула в темноту: «Это же сказка!» – успокаивала себя. Тут дедушка завершал рассказ словами:
– Я сам там был, пиво-мед пил, по усам текло, да в рот не попало.
Послышались робкие шаги, передняя дверь тихо скрипнула и закрылась. Дедушка ушел. А мне все не спалось.
Сестры сонно дышали, а я думала и перекручивала и так и сяк слова сказки. Все спорила сама с собой: чудище оказалось благородным, а человек – злым. Нет. Люди добрые, любящие. Я знаю! Только постороннего часто принимают с осторожностью. Вот, например, в школе на нас как на чужаков глядят. Да, в целом, так и есть, мы приезжаем раз в три месяца отметиться. Настя за нами, как квочка за цыплятами. Всегда волновалась, чтобы нас не обижали. Но ведь это не значит, что она злая.
И вновь завертелись рассуждения о сказке. Чудище и батюшка поступили плохо… Или нет? Батюшка о любимых дочерях заботился. Чудище наказало за сорванный цветок. А сестры так легко, как будто чужую, отправили младшую на суд чудища!
Не это ли проявление безразличия? А ведь оно не меньшее преступление, чем намеренное предательство. Родственное предательство! Страшно. Тут я вздрогнула от неприятного чувства и прижалась к Шурке, а та зашевелилась и повернулась на бок, ко мне спиной.
Подходила я к своим мыслям то с одной стороны, то с другой. То понимала героев, то осуждала, и в завершение так запуталась, что пришла к такому решению: сказки на то и даны, чтобы правильные мысли в голове рождались. Чтобы мы добру учились. А то, что сестры разделились, так это обычная жизнь.
Вдруг мне опять стало страшно.
Я не хотела думать о том дне, когда мы с сестрами вдруг разделимся. Вот кто знал, что отца заберут на фронт? А ведь случилось. Эта внезапность способна и нас разлучить! Плотнее прижавшись спиной к Шурке, я пережевывала в сознании уже неясные, спутанные мысли и вскоре уснула.
Глава 4
Лето мы провели в ожидании. Изо дня в день, тайком друг от друга, выглядывали за калитку на улицу в надежде увидеть отца, идущего по ровной, накатанной дороге. Мое воображение рисовало именно такую картину. Может, сестры представляли его возвращение как-то иначе – мы никогда не обсуждали это.
Дедушка приходил вечерами, ужинал, перед сном сказки рассказывал. Мы особенно полюбили «Аленький цветочек». Каждый раз эта история вызывала во мне новые мысли.
Занимались хозяйством, заготовками на зиму и ожидали поездку в соседнюю деревню. Дедушка планировал закупиться в магазине, а нас отвезти отметиться в школу.
Мы уж второй год как занимались по начальным учебникам. Хоть Настя знала чуть больше, и читать мы уже умели, а вот грамотному письму и вычислениям научиться непросто, особенно когда приходилось все осваивать самостоятельно.
В первую сентябрьскую неделю поездка в деревню Расховец не состоялась. Мы всей семьей починяли телегу. Слетело колесо. Следующую неделю дедушка провел в колхозе. Начался сбор урожая. Затем занимались заготовкой дров. Времени на поездку в школу не оставалось. К концу сентября начались дожди. Дороги поплыли.
Откладывать поездку больше было нельзя, иначе пришлось бы ждать, когда стукнут морозы и земля затвердеет.
Следующим утром мы встали раньше обычного, за окном еще было темно. Позавтракали, надели самые красивые наряды. Мое теплое синее платье с ажурным воротом стало немного короче, но еще было впору. Теплые подштанники, шерстяные носки с рисунком. Пальто, доставшееся мне от Шурки, положила на табурет и принялась собирать в сумку старые учебные книги.
Вспоминался случайно подслушанный разговор между дедушкой и дядей Ваней: его сын Васька Полянский должен был ехать с нами в школу. Отмечаться. Но он заболел. Вообще Васька редко выходил на улицу, с нами не общался. Загадочный мальчишка.
Говорили они и о том, что немецкие войска захватывали все больше Курской земли5. Подкрадывалась ближе. Вести о событиях на фронте дядя Ваня узнавал по радио, конечно, без особых подробностей, но всем, о чем слышал, делился с деревенскими.
На самом деле о деталях войны никто не забывал, и говорили все тише и реже, как будто страшились притянуть зло. Выходило, что все вокруг переменились, больше стали молчаливыми. Вернее, задумчивыми, как Шура. Пустых слов понапрасну не бросали. Казалось, что нам открылся другой мир, опасный, холодный, но в то же время ощущение духовного единения дарило свет этому миру.
– Только время понапрасну теряем, – заявила Шурка, отвлекая меня от мыслей. – Вот встретят нас, отметят явку. Ну выдадут новые задания, а толку-то? Какое это учение? Лучше за грибами бы пошли.
– Грибы – это хорошо. Завтра и пойдем, – заметила Настя.
– А мне нравится учиться, – вступила я в разговор, – жалко, что в нашей деревне нет школы.
– Да кто же против? Я говорю о пользе, а тут ее нет, только трата времени. Вот если бы каждый день туда ездить, – задумалась Шурка, – но увы, – состроив важную гримасу разочарования, закончила она.
Выехали мы рано. Настя аккуратно управляла телегой, лошадей не торопила. Рытвины спрятались под лужами. Когда колеса проваливались в ямы, боялись, что перевернемся. До деревни Расховец обычно ехали около часа, а по такой дороге выйдет все два.
– Главное, не потерять недавно пришитое колесо, – иронично заметила Шурка, когда телега в очередной раз накренилась набок.
– Главное, не потерять кого-то из нас, – телегу снова тряхнуло, и я чуть не вывалилась за край. Шурки ухватили меня за ноги. Все затихли. Так в молчании и проехали оставшийся путь.
Оставив лошадей на заднем дворе школы, мы вошли в фойе.
Встретила нас Светлана Федоровна, завуч. Она всегда занималась нами.
– Доброе утро! – проговорила она медленно. – Увидела вас в окне. Хорошо, что приехали, – Светлану Федоровну все слушали с интересом, несмотря на то, что она с особым вниманием озвучивала каждую букву и ее речь выходила чересчур медленной. В своем почтенном возрасте она не носила очков и всегда наряжалась в похожие костюмы, только цвета менялись. Сегодня завуч была в коричневых юбке ниже колен и пиджаке, в туфлях на низком каблуке.
Коридор пустовал, шли занятия, поэтому детей мы не встретили. Что было хорошо. Никто на нас не глазел, как на отшельников. Светлана Федоровна проводила нас в свой кабинет. Села за стол, заваленный бумагами, разными журналами и спросила:
– Насколько я знаю, вашего отца забрали на фронт, за вами приглядывает дедушка. Все так? – она пристально глянула на нас.
Мы, как есть, все рассказали и увидели на ее лице удовлетворение. Она не стала углубляться в наше житие: в целом подобное сейчас встречалось практически в каждой семье. Главное, что о детях есть кому заботиться. Мы немного позанимались грамотой, письмом и чтением. В букваре на пятьдесят шестой странице прочли по очереди любопытные фрагменты:
«Ленин»
«Для нас он был
Вождь,
Учитель,
Друг,
Мы идем по пути,
Который указал нам Ленин.
Так говорят рабочие всех стран,
Так говорят коммунисты всех стран».
«Сталин»
«Сталин – лучший ученик Ленина.
Вождь партии большевиков.
Вождь рабочего класса всего мира.
Вождь нашей страны6».
Да, я всегда с интересом разглядывала картинки с пионерами. И каждый раз надеялась, что когда-нибудь я им стану.
Уже к обеду нас отправили домой. Время за занятиями пролетело незаметно. Я с неким разочарованием села в телегу.
Ухабистая дорога, казалось, еще сильнее размокла. Колеса то и дело увязали в грязи, лошади чавкали копытами в жиже. Ехали мы медленнее, чем утром. Я проводила взглядом пустырь. Дедушка рассказывал, что раньше, очень давно, там стояла церковь. Ее разобрали. Теперь же это место поросло сорняком. Эти осенние виды вовсе нагнали тоску.
Долго мы ехали.
Вдруг телегу дернуло и повело на левую сторону, мы едва удержались. Колесо, которое недавно починили, угодило в глубокую яму. Лошади занервничали, потянули вперед, да только не выходило ничего.
– Слезайте, слезайте с телеги, – скомандовала Настя, не выпуская из рук поводья.
Мы спрыгнули в грязь. Привалились к наклонившемуся боку телеги, постарались поднять. Настя управляла лошадьми. Телега чуть подалась вперед, да тут же ухнула назад. Мы попробовали еще раз, но наших сил не хватало.
– Идите за дедушкой, я здесь останусь, – сказала Настя. – Только поторопитесь.
– Пусть Шурки идут, что одной оставаться? – начала я и уже хотела забраться в телегу, но Настя меня остановила:
– Лида, холодает, скоро темнеть начнет, скорее идите.
Больше не сказав ни слова, мы побежали в сторону дома. Запыхавшиеся, грязные и мокрые, останавливались редко, лишь перевести дыхание, и дальше бежали. Я все оглядывалась назад, надеясь увидеть поспевающую за нами Настю на выбравшейся телеге. Но видела лишь образ лошадей и ссутулившейся на накренившейся телеге сестры, напоминающей Аленушку у реки. Эта картина все мельчала, а вскоре и вовсе спряталась за горизонтом. Размытая дорога и темно-серое небо соприкоснулись. Потускневшая поляна, облысевшие кусты и деревья пугали своей холодностью и безразличием.
Закрапал холодный мерзкий дождь. Усталость ощутимо жгла ноги. Одно радовало, что уже виднелись соломенные крыши домов. Другое пугало: «Как же там Настя одна под дождем?»
Мы влетели в хату дедушки, но его там не застали.
– Что же делать? – выдохнула испуганная Шура. – Верно, он еще в колхозе.
– Надо просить соседей. Пойду к дяде Ване, – сообразила я. Ринувшись к выходу, уткнулась в чей-то живот.
– Вы где были, что стряслось?! – дедушка оглядел нас.
Мы виновато смотрели в ответ. Верхняя одежда и подолы платьев были испачканными и мокрыми. Даже на лице ощущалось, как подсыхали брызги грязи.
– Быстро домой переодеваться, – велел он и пробубнил еле слышно: – Не зря баню затопил.
Представив аромат распаренных бревен, березовых веников, жар бани, я наконец почувствовала, как сильно замерзла. Мокрые подштанники приклеились к коленям, а руки от холода как будто стали липкими. Но, тут же опомнившись, я рассказала о произошедшем.
Дедушка, не мешкая, проводил в нашу хату – переодеться и дождаться, когда растопится баня. Сам пошел к соседу, через час все вернулись.
Наша четверка ринулась в баню. Настя замерзла. Ее посиневшие губы подрагивали, и она улыбалась, скрывая эту дрожь. Стоило шагнуть в парилку, как нас обдало горячим паром. Тело расслабилось, наполняясь теплом. Горячий воздух обжигал ноздри.
– Вот так приключения сегодня, – растягивая слова, сказала Шурка, усаживаясь на горячую скамью.
– Сейчас будем греться, – распаривая веник, ехидно глянула на нас Настя.
И как хлестнула меня по ягодице – я аж взвизгнула. Все закатились смехом. Настя шлепнула Шуру, потом Шурку. Мы прятались друг за другом от кусачего веника.
Разогретые, с румяными щеками и чуть ли не парящими волосами, вышли в предбанник, надели чистую теплую одежду и побежали в дом.
Крепко поужинали и завершили вечер травяным чаем и сухарями. Укутались в теплое одеяло и улеглись в ожидании сказки, но в этот раз дедушка тонким голосом запел песню.
***
Утро было мрачным и сырым. Мы вчетвером ушли за грибами. Середина октября ледяным дождем смыла последние следы тепла.
Вглядываясь в полысевший лес, мы не видели ему ни конца, ни края, зато заметили, что кое-где деревья все же сохранили зеленые и пожелтевшие листья. Мы знали, что в лесу живут разные звери: и безопасные, как зайцы, и опасные. Настя рассказывала, как летом по дороге ко мне в больницу встретила волка. Хорошо, хромой был, а то закончилось бы все плохо.
Так мы по краю леса и ходили. Маслята, опята. Грибов разных набрали. В этом году настоящее изобилие. Дома и на сушку повесили, и в кадушках замочили, и в печи запекли на ужин.
Так проходил день за днем. От отца не пришло ни весточки. Но мы все продолжали просыпаться с надеждой в сердце. Заготовки на зиму спустили в погреб. Дедушка привез еще дров и ровно уложил под навесом. Медленно приближался декабрь.
Глава 5
Зима-кудесница, хоть щедра на чудеса, а кусалась морозом нешуточно. Не встречали мы еще таких холодов.
По утрам, когда ленивое солнце только трогало хмурую тень, мы занимались наукой. Настя кое-что объясняла, что-то мы сами разбирали. Случалось, что никто не понимал задание, так его и оставляли.
После занятий готовили обед. Вместе выходили во двор, освобождали засыпанные снегом дорожки, чистили в конюшне и у Марты. Кормили живность. В целом всегда было чем заняться. Мы привыкли жить с мыслью о войне, бушующей поблизости. Привыкли со всем справляться вчетвером. Даже чувства тревоги, волнения и ожидания отца спрятались глубоко в сознании и задремали, только изредка пробуждались, напоминали о себе в минуты, когда мы оставались наедине с собой.
Сегодня праздничное утро выдалось солнечным. В хате тихо шептала печь, раздавая тепло. За ночь дорожки снова замело. Мы с Шурками собирались на улицу.
Я закуталась в старую шаль, нырнула в свободный ватник. Глянула в окно, за плетеными на стеклах узорами, сверкающими на солнце, двор не увидела.
«Как это у Мороза так красиво выходит рисовать? И ледяные водоросли, и ажурные снежинки, и сосновые пушистые ветки. Вот бы так самой научиться», – думала я.
– Лида, ну быстрее, жарко же, – фыркнула Шурка, похожая на колобка в своих одежках. Она наклонилась, натянула на онучи лапти, еще отцом плетенные, казалось, вот-вот свалится на бок и покатится навстречу приключениям.
– Иду, – хихикнула я и глянула на сестер.
Шура и Шурка, хоть носили имена одинаковые, а внешне разными были. Вот и сейчас рядом стояли и смотрели на меня каждая по-своему.
Шура – двоюродная, ниже ростом, лицо немного вытянутое. Красивое. Глаза большие, нос ровный аккуратный, губки как нарисованные. Будто Варвара-краса на меня смотрит.
Родная Шурка в цветастом платке, завязанном под подбородком, напоминала матрешку. Подчеркнутые выдающиеся скулы делали взгляд строгим, но я-то знала, что душою она добрая и жизнерадостная. В этом мы с Шуркой были похожи, на то и родные.
Я улыбнулась им. Натянула растянутые лапти, закрепила на ноге тесьмой, и мы наконец-то выкатились на крыльцо. Настя лошадей, Марту и коз уже накормила. Ждала нас. Не успели мы спуститься с крыльца, она тут же вручила три лопаты и пошла к курятнику. Рассыпала по загону зерна, ловко ухватила рябую курицу за крылья и понесла ее к навесу, где дрова лежали.
Вдруг мне в плечо прилетел снежок и рассыпался, оставив белый отпечаток. Снежные брызги на щеке, пощипывая, таяли.
Пока Настя заботилась о сегодняшнем праздничном столе, Шурки решили порезвиться. Закатились звонким смехом и зарядили в меня еще снежком. В тесной одежде мне все же удалось увернуться. Зачерпнула в ладони снега, быстро скомкала и кинула в ответ. Шагнула назад. Оступилась об угол нижней ступеньки крыльца и бухнулась в мягкий сугроб. По бокам плюхнулись Шурки. Мы на миг замерли, заглядевшись на голубое ясное небо.
– Девочки, простудитесь! Вставайте! – крикнула Настя из-под навеса. – К приходу дедушки нужно все успеть!
– Ладно, ладно, – пробубнила Шурка. Встала, отряхнулась, помогла и нам подняться.
Мы взяли лопаты и разошлись на три дорожки. Шурка чистила за курятником к заднему двору. Шура – с другой стороны, к навесу. Я расчищала тропу к калитке, что вела на улицу.
Вроде бы работа согревала, а все одно мороз лизал щеки и нос. Я оглянулась: снег играл блестками, отражая поцелуи солнца. Из трубы на соломенной крыше хаты валил густой белый дым и плыл в высоту, растворяясь в небесной пучине. Еще одно зимнее чудо.
Я вспомнила прошлый декабрь, когда отец и сварливая мачеха суетились по хозяйству. А мы хватали ледянки и бежали к ложбине за деревней. Отец сам ледянки мастерил из старых плетеных корзин. Обмазывал дно коровьим пометом, обдавал на морозе водой, они тут же леденели – и готово.
Обычно у ложбины мы останавливались, глядели по сторонам. Любовались.
На белом зимнем полотне облысевшие деревья казались тенью искореженных, угрюмых чудищ. Эти чудища разбрелись и замерли, окружив деревню. А за ними виднелись бесконечные родные просторы. Наш луг, за ним – река Кшень. Ее, конечно, мы не видели, но знали, что она за бугром. С другой стороны чернел лес, где жил хромой волк. И едва проглядывалась засыпанная снегом дорога, что вела в Расховец.
С сестрами мне было весело, но в прошлые годы эта радость соседствовала с болью утраты. После похорон мамы смерть как будто затаилась на пороге нашей хаты и вскоре забрала младшую сестренку Аню. Она умерла от кори. Каково нам было с этим справиться? Наверное, мы до сих пор с этим справляемся. Жизнь все время приносила новые испытания, а мы все крепче держались друга за друга.
Потом в наш дом пришла Аглая Михайловна. Мачеха не очень-то нас любила, но мы с сестрами вдоволь дарили это чувство друг другу. Да и отец никогда не обделял вниманием и заботой.
И вот, налюбовавшись зимними пейзажами и обдумав все, мы садились на ледянки и неслись прочь от грустных мыслей, веря, что все будет хорошо.
Непременно всем будет хорошо. Солнышко улыбнется каждому.
Теперь все пережитые события подначивали рассуждать по-иному. Прошлые зимние забавы и местные пейзажи уже не приносили былой радости, спокойствия и наивной беззаботности.
Каждое утро приносило все новые мысли и наблюдения о тяготах взрослой жизни. Как не остаться голодными? Как не замерзнуть в холодной хате? Ведь следить за печкой и дымоходом не легкое дело. Нести ответственность за сестер, за дом, за скотину. Раньше все эти заботы лежали на плечах отца и мачехи. Доставалось и Насте. Нынче же все мы приняли на себя будничные обязательства. Неосознанно. Как само собой разумеющееся. С сестрами этими наблюдениями я не делилась, думаю, они сами все замечали.
– Лида! – окликнула меня Настя, возвращая из воспоминаний. – Ты решила убрать весь двор?
Я оглянулась: и правда, увлекшись мыслями, не заметила, как расчистила широкую дорожку от хаты до калитки.
– Пойдем в дом, – позвала она и вошла в хату.
Я поспешила за ней. От тепла печки начали покалывать пальцы и щеки. Лицо налилось румянцем. Я скинула лапти, ватник положила на койку, где обычно спал отец, размотала онучи и прошла к обеденному столу.
Сегодня, в последний день уходящего года, мы занимались приготовлениями. Хотели по достоинству встретить 1942 год. И каждый из нас надеялся, что он принесет мир и вернет отца домой.
Настя суетилась у печи, что-то готовила. Шуры на столе растрепали вату, которая напомнила пуховые облака. Казалось, что они сейчас взлетят к потолку и закружатся в сказочном танце.
– Помогай! – позвала меня увлеченная процессом Шура. – Вдень нитку в иголку.
Мы соорудили гирлянду из ваты. Прикрепили ее на окошки. Нарисовали на старом газетном листе улыбающегося снеговика, повесили на дверь. Из сухих шишек собрали бусы. Украсили печь под нашей ложей.
Жилище заиграло праздничным теплом и любовью. Наполнилось запахами жареной курицы, картофеля. Сладкой выпечки.
В завершение достали из сундука скатерть с маминой вышивкой. Накрыли стол.
Уже вечерело, мы вышли на улицу. Накормили скотину. Спустились в погреб. Набрали из кадушек соленья.
Когда все уже было готово и стол ломился от вкусной еды, в хату вошел дедушка. В руках у него похрипывала гармошка.
– Какие вы умелицы, – оглядев хату, похвалил он.
Поставил гармонь на табурет и присел к нам за стол.
– Дай силу, чтобы на каждом столе в каждой семье был такой ужин, – сказал он, накладывая в тарелку курицу и картошку. – Вижу, день у вас прошел плодотворно. Ну, расскажите, что ждете от наступающего года?
Мы переглянулись, уплетая ужин, никто не решался заговорить первой.
– Что ожидаешь ты, дедушка? – спросила я, а между тем думала, что ответить самой.
– Ох, милые, – начал он и задумался, – чтобы мы все рядом были, чтобы беда не пришла в наш дом, – немного помолчал и добавил с непривычной ему грустью, – чтобы отец ваш вернулся. Ну а ты, Лида?
– Чтобы грачи прилетели весной и луг наш зацвел пуще прежнего. Чтобы к каждой семье, кто ушел, как папа, вернулись.
– А вы снеговика лепить-то будете? – переменил он разговор.
– Про снеговика мы совсем забыли, – выпалила Шурка.
– Обязательно слепим, – улыбнулась Настя.
– Дедушка, а ты в детстве лепил снеговиков? – спросила Шура и положила на тарелку морковный пирог.
– Тогда он нам был незнаком. Мы лепили все, на что хватало фантазии, – засмеялся он, – однажды вылепили неизвестное создание. Глаза приделали на пузо, нос на макушку, а рот на спину – и обозвали Чудой-Юдой.
– Как в сказке про аленький цветочек? – спросила Шура.
– Нет, – протянул он, – это было наше чудище.
Так мы весь ужин и проболтали, а после дедушка взял гармонь и начал петь:
«Вдоль по улице метелица метет,
Скоро все она дороги заметет,
Ой, жги, жги, жги, говори,
Скоро все она дороги заметет»7.
Заиграл проигрыш, резвый, веселый. Мы подскочили из-за стола, взялись за руки и закружились по хате. А дедушка тем временем продолжил:
«Запряжем-ка мы в сани лошадей,
В лес поедем за дровами поскорей,
Ой, жги, жги, жги, говори,
В лес поедем за дровами поскорей».
Позже зашли в гости соседи. Дядя Ваня с женой и сыном. Галина Васильевна с Варей. Даже Сорокины наведались. Их малец бегал по хате и норовил что-то схватить, сломать.
Так мы и встретили 1942 год!
Глава 6
Шел январь уже как третью неделю. Наступивший год своей тишиной дарил все больше теплых надежд, несмотря на усилившиеся морозы. Мы принимали их и продолжали любоваться снежной зимой.
Середина дня выдалась серой. Хмурые облака затянули небо. Да не туман опустился на деревню, а ветер поднимал снежную пыль. В этот ненастный день мы лепили снеговика.
У меня же ничего не получалось. Снег был рыхлым, крошился. Долго я мучилась, но все же вылепила шар. Аккуратно его подняла. Смотрю, сестры уже собрали снеговика. Расстроившись, что так отстала, побежала к ним. Провалилась ногой в сугроб. Выронила голову снеговика, и она развалилась.
– Что за день, – прошептала я, поднимаясь.
– Ничего, – выкрикнула Настя, – наших хватит. Смотри, Шуры уже вылепили ему лапти.
Я вздохнула, окончательно отчаявшись. Настя снеговику из шишек сделала глаза, уж было воткнула морковку-нос, как вдалеке что-то страшно зарычало. Приближался такой гул, что, казалось, из колхоза к нам едут разом все тракторы.
Настя бросила морковь и быстрым шагом пошла к калитке. Мы за ней.
Вышли на улицу, смотрим – и соседи выглядывают, привалившись на заборы. Впереди, сквозь снежную морось, казалось, летел рой саранчи. Да так быстро к нам приближался.
Настя попятилась назад, загородив спиной обзор. Не оборачиваясь, подтолкнула руками к калитке. Я испугалась, узнав рев мотоциклов. Выглянула из-за спины сестры. В голове пронеслось: «Война! Чужаки!»
От страха тело заледенело, удары сердца почти не чувствовала, будто оно вовсе остановилось. Сдавило грудь. Заныло в животе.
Настя развернулась к нам:
– Все в дом, быстро! – скомандовала она.
Мы ринулись к хате. Не разуваясь и не снимая ватники, прилипли к окошку. Деревенские тоже попрятались по домам. Чужаки ехали в глубь улицы нескончаемой чередой. Мы сбились на пятнадцатом мотоциклете.
Два крайних тарантаса остановили у нашего двора. Четыре мужика в тонких плащах, фуражках и осенних сапожках вошли во двор.
Строго насупившись, резкими движениями шагали друг за другом по узкой тропинке к хате. Только первый чужак прошел мимо безносого снеговика, как у того слетела голова и плюхнулась позади него. Чужак остановился, оглянулся. Мы тем временем кинулись к печке, как будто она нас защитит, спрячет.
Мы вжались в угол, когда дверь раскрылась настежь, впуская холод и страшных мужиков. Зима остудила вмиг хату, и тень накрыла комнату. Тот, что шел первым, бросил на нас колкий, ледяной взгляд. Его острые черты лица пугали. Он заговорил на непонятном грубом языке. Видно, главный.
Чужаки разошлись по разным углам, обшаривая все в хате, как будто кого-то искали, но, не найдя никого, главный указал на сундук и опять что-то сказал. Подошел к столу, на котором лежал испеченный утром хлеб, отломил горбушку и жадно откусил.
Его подчиненные вытащили из сундука вещи отца и все белье. Соорудили большой узел, сложили в него тряпки. Даже хлеб и скатерть с маминой вышивкой забрали, а после вышли.
Мы застыли, как будто вросли в тот угол. Молчали. Смотрели, как заговоренные, в открытую дверь. Только когда совсем замерзли, зашевелились, и новая волна страха завозилась в груди.
Настя опасливо шагнула вперед. Оглянулась на нас. И резким рывком закрыла дверь на крючок и засов, зашторила окна. Присела на лавочку у обнаженного стола.
Мы боялись выглянуть в окно. С улицы все время доносились чужие, пугающие крики. В тот вечер мы не ели. Печь давно прогорела, а затопить мы боялись. Вдруг привлечем внимание пышущей трубой. Не снимали верхнюю одежду. Было холодно, и пар валил изо рта. В хате было темно, но никто не думал жечь лучину. Мы прислушивались к каждому шороху и вздрагивали.
Так пришла полночь, как вдруг с улицы послышались звуки шагов. Громкий хруст снега. Этот звук, может, и был едва слышным, но сейчас казался страшным предвестником беды.
Мы вскочили, прижались друг к другу. Не знали куда бежать, где спрятаться. Раздался тихий стук.
– Девочки, это я, – прошептал в дверь знакомый, родной голос.
Настя робко прокралась к окну. Опасливо выглянула. Отперла дверь. Дедушка вошел и тут же за собой заперся на засов. Вместе с Настей подошел к нам и тихо заговорил:
– Вас немцы не обижали? – пощупал Настю и нас по очереди, словно хотел сам убедиться, что все живы и в порядке. – Холодные, голодные, – прохрипел дедушка.
– Все хорошо, – подрагивающим шепотом ответила Настя.
– Хорошо, хорошо, – повторял задумчиво дедушка и огляделся по сторонам, – надо печь растопить…
– Завтра, все завтра, – сказала Настя, как будто успокаивала и себя, и нас. – Может, они уйдут. Что тут делать, в глуши? – с надеждой прошептала она.
– Будем верить в это, – согласился дедушка и глянул на окно, – вот бы отправить вас в безопасное место, подальше отсюда.
