– Я знаю, что нам нужно! Полемика! Прямо с понедельника и начнём. Рогозина, Багиров – «Мария Стюарт»; Мусагалиева, Воронец – «Разбойники». Остальных определим на следующей недели.
Черт…
Кидаю украдкой взгляд на Арса, он тоже скашивает свой на меня, явно такой же недовольный перспективой вообще стоять рядом со мной. И хоть я сама не в восторге от того, что с ним снова придётся спорить, тем более, с учётом того, что я могу сама не выдержать и сболтнуть лишнего, я рада, что его «вставка» обойдётся ему лишним заданием.
– Вы что, знаете друг друга? – наклоняется ко мне Карина, а я от её утверждения аж выхожу на мгновение из равновесия, так вспыхивая, что едва умудряюсь вовремя состроить непонимающее выражение лица.
– Что? – морщусь, будто бы мне даже только одна мысль об этом неприятна.
Но Кар лишь всматривается в мои глаза, словно пытается сама найти ответ.
– Да, да даже! – открывает она рот от изумления, но я и опровергнуть не успеваю.
Слышу снова этот раздражающий робкий голос Даны, буквально разжигающий за мгновение во мне злость.
– Простите, – тянет она руку, привлекая внимание Антоновой, которая отрывает взгляд от каких-то записей. – Что значит «полемика»? Что я должна делать?
– Господи, вот же тупица, – вылетает из меня раньше, чем я понимаю, что сказала слова вслух.
А на меня уже обращены взгляды как минимум половины всей группы. И Антонова на этот раз не улыбается, когда смотрит на меня укоризненно.
– Кристина, – делает она замечание, но меня это только ещё больше злит.
Да я за два года ни разу не удосужилась, чтобы она хотя бы раз посмотрела на меня сожалеюще. Я сидела на этом же самом месте, избитая старшекурсницами, и это было в её силах меня защитить тогда. Но нет! Она смотрела осуждающе, а потом ещё добавила, что я сама их спровоцировала, хотя было бы разумно их послушать. А какая-то маленькая дрянь, играющая роль невинной жертвы, только два раза ей похлопала ресничками, и уже все готовы её защищать!
Аж засмеяться хочется, честное слово.
– Что? – отбиваю жёстко. – Я говорю то, что думаю, – а затем поворачиваюсь к мисс-ятакаяневинная-маленькаязмея, сразу в обход взгляда Арса. Знаю, он смотрит, чувствую. И от того, КАК он смотрит злюсь только всё больше и больше. – Какой смысл приходить в подобное учебное заведение, если даже не знаешь таких простых понятий, как «полемика»?
Господи, да она же сейчас заплачет, в её распахнутых глазах собирается влага. Где только стерва слёзы берёт, непонятно. Даже если сейчас мне Кар вонзит в ногу каблук, я и то не смогу выглядеть настолько же раненой.
– Вот ты нам и скажи, Рогозина, – снова слышу голос Антоновой, уже более холодный и строгий. – Дана хотя бы стремиться узнать что-то. А вот зачем твой брат поступил в подобное учебное заведение, если даже не ходит, никто так до сих пор и не понимает.
Я глубоко втягиваю воздух. Не то чтобы это неожиданно, что вновь её будут защищать, но и Лидия Сергеевна редко переходит на личности. Я же… черт, у меня даже улыбка уже выходит перекошенной, больше похожей на оскал от ярости, которая во мне разрастается.
– Ну так спросите об этом непосредственно Мира. Лично я не пропускаю занятий, – говорю ей сахарно, потому что уже не могу остановиться, и мне без разницы, кто передо мной. – А насколько я помню, именно вы нас всегда учили, отвечать только за свои поступки. Противоречите сами себе, Лидия Сергеевна. Но тут вас можно понять, тяжело придерживаться правильных позиций, когда вмешиваются личные предпочтения. Кстати, ваши же слова.
Антонова в гневе, пусть и хорошо контролируемом. Хотя для меня тоже не новость, что она многое бы отдала, лишь бы меня отсюда поперли. Именно ей назло я учусь выше всяких похвал, всё время вспоминая ещё её одни слова, что я действительно виновата в том, что парень той девчонки меня куда-то пригласил.
Может быть, именно поэтому мои юбки с каждым годом становятся всё короче и короче.
– Как будто ты отвечаешь… – летит тихо слева, и меня основательно накрывает.
Ну надо же, кто подал голос.
– Что ты сказала? – конечно, я слышала, но я хочу, чтобы Дана это сказала мне в глаза.
Потому что мне то уж точно будет, что ей ответить, и мой взгляд ей уже об этом говорит. Предупреждает буквально, что у неё есть возможность передумать и спрятаться обратно в свой панцирь, пока я снова не довела её до настоящих слов. Но нет, Дана очевидно настолько уже задета, что ее игра начинает сдавать, когда мне говорит:
– Говорю, что не все отвечают за свои поступки.
Это конец.
Я ядовито ей улыбаюсь:
– И правда. Не все обвиняемые сидят.
Я слышу какой-то треск. Знаю, откуда он исходит, но даже не думаю глядеть на Арса. Его взгляд может меня остановить, заставить пожалеть о своих словах, а я собираюсь уничтожить его неженку.
– Какая же ты… – Дана в неверии качает головой.
Первая слеза катятся по её щеке. Вторая. А я даже в лице не меняюсь, непроницаема и жестока.
– Какая?
Но та только мотает головой. А что же так? При свидетелях уже не хочется снова называть меня доступной шлюхой и тупоголовой барби?
– По крайней мере я такая, какая есть, – заговариваю на её молчание. Пусть из присутствующих никто и не поймёт, зато она точно да. – Не притворяюсь и всегда – абсолютно всегда – говорю то, что является правдой.
– Прямо-таки всегда?
Арс…
А я глаза всё же на секунду прикрываю, будто бы отыскать в себе хочу стену, которая ещё мгновение назад была возведена вокруг меня. Мне нужен всего-то один несчастный запал, но голос Арса такой спокойный, что никак не могу пробудить в себе бессердечного монстра.
Он произнёс жалких два слова, но зато с прямым попаданием.
Я не всегда говорю правду, и из-за моей лжи сидит невиновный человек, а я до сих пор не набралась храбрости, чтобы кому-то в этом признаться.
Смотрю наконец на Арсения. Его голова чуть повёрнута. Я ожидаю увидеть снова в нём ненависть, но её нет. Арс смотрит разочарованно, будто я только что опустилась в его глазах до уровня невозврата, что это странным образом действует на меня.
Мне не хочется выглядеть бессердечной стервой в его глазах, но уже ничего не изменить.
Я она и есть. Моё сердце забрал именно он.
Натягиваю финальную улыбку, пожалуй, выглядящую самой натурной за весь сегодняшний день.
– Только если «игра» стоит свеч, – завуалированно, но Арс понимает ответ.
В конце концов, он тоже «играл». Первым. Я же всего лишь ответила. Вот только он выглядит так, будто именно в этот момент я пересекаю последнюю грань. Он отворачивается первым, а я почему-то чувствую себя отвратительно от мысли, что он даже смотреть на меня не может.
– Да быть того не может… – Кар произносит это так тихо, что я не сразу понимаю, про что она, а когда поворачиваюсь к ней, вижу, что она это говорила даже не мне, просто мысли вслух. Мне она заявляет другое: – Между вами тремя что-то было!
На этот раз я соображаю дольше положенного, по новой пытаюсь включить свою защиту, но не могу. Перед моими глазами всё ещё последний взгляд Арса.
– Забудь об этом, – предупреждаю её вместо того, чтобы и дальше притворяться.
У меня на лице всё написано, оттого-то Карина и выглядит несколько озадаченной, уже собирается что-то ещё сказать, как звенит звонок, а я и секунды не жду, чтобы подхватить сумку и выйти. Мне даже от взгляда Антоновой хочется сбежать. От всех.
Я знаю, что выглядела ужасно, доводя Дану до слёз, мерзко, когда светила Арсу улыбочками.
Мне просто тошно…
Ненавижу, что вообще приходится чувствовать. Вину, разочарование, боль.
Несусь по коридору, сама не знаю, куда хочу скрыться, но мне нужна пауза, чтобы продумать, как вести себя дальше. У меня паника нарастает от понимания, что я вот-вот и сломаюсь.
Он до сих пор может пробить всю мою защиту.
Залетаю в женский туалет и первым же делом иду к зеркалу. Не знаю, что хочу увидеть в своём отражение, но мне страшно, что все мои чувства и правда наяву.
Стою, уперевшись руками в раковины, и медленно выдыхаю.
Мои глаза выглядят так, словно я загнана в угол. Ужаснейшее ощущение беспомощности. Это вообще я?
Отхожу от зеркала, останавливаясь прямо посреди первой «комнаты». У меня совсем нет времени на раздумья, а не вернуться сейчас означает…
Арс.
Дверь открывается, кто-то выходит, но я даже не вижу, кто. Его глаза только вижу, и они не обещают ничего хорошего. Мне некуда бежать, а к новому бою… впервые я не готова.
*Моргенште?рн (нем. Morgenstern, букв. – «утренняя звезда») – холодное оружие ударно-дробящего действия в виде металлического шара, снабжённого шипами.
*Иога?нн Кри?стоф Фри?дрих фон Ши?ллер – немецкий поэт, философ, теоретик искусства и драматург, профессор истории и военный врач, представитель направлений «Буря и натиск» и романтизма в литературе, автор «Оды к радости», изменённая версия которой стала текстом гимна Европейского союза.
Глава 5. Арс
Рогозина вылетает из кабинета первая.
Уходит, как всегда, первоклассно, стуча каблуками и с гордо поднятой головой. А я… черт!
Чтоб его, ни фига не остыл. Весь последний час только и удерживал себя, чтобы не вытащить её прямо у всех на глазах.
Теперь же никаких преград нет.
– Арс, не надо! – перехватывает меня за руку Дана, когда подрываюсь, чтобы догнать эту стерву. – Не надо, пожалуйста, с ней ссориться. Только не из-за меня.
На секунду я торможу себя, переводя взгляд на Дан. В её глазах слишком много отчаяния. И ещё час назад не нашлось бы ни единой причины, по которой мог бы не услышать её или сделать что-то, что расстроит её.
Всего какой-то час назад, я был уверен, что Рогозина больше не сидит у меня под кожей, что смогу на неё нормально реагировать.
Отпустило. Уверен же был, что отпустило. И даже больше не хочу ей отомстить. А потом стоило только увидеть, как она входит в кабинет, чтобы понять, что этот год будет для меня самым настоящим испытанием.
Я её либо придушу, либо…
Головой качаю.
Если бы я ещё это делал из-за тебя, Дан. Разорвёт же к чертям, если прямо сейчас не прижму Рогозину к стенке.
– Дан… – мне даже говорить дальше не приходиться.
Дана меняется за мгновение, руку мою выпускает, уводя взгляд вниз. Разочарование, оно точно было в её глазах, но меня сейчас никакие клятвы, данные своему лучшему другу, не остановят.
Рогозина – болезнь. Неизлечимая.
И из кабинета я вылетаю за ней далеко не для того, чтобы продолжить ругаться.
Да я сам ни хрена не пойму, зачем это делаю. Что-то, мать вашу, тянет за ней. Чтобы, как минимум, рот ей закрыть. Приземлить немного, а ещё – чтоб его – как бы меня самого ни раздражал данный факт, шею её свернуть, чтобы больше не крутила ей в сторону фантазёров недоделанных, улыбочки сладкие давя и откровенно флиртуя.
Так и видел, как моя рука сжимается на её горле, и рот ей затыкаю… вот только ни хрена уже не рукой.
Да, мать вашу, я всё ещё хочу её получить, и ни фига не понимаю, как с этим собираюсь бороться.
Коридор забит учениками, но в этой бы жизни точно что-то сломалось, если бы я не нашёл Рогозину с первого раза.
Её светлый хвост хлещет в разные стороны, пока она удаляется в сторону лестницы. Идёт так, точно чертова королева, с её пути даже шарахаются пацаны, а стоит ей пройти, откровенно заглядываются на длину платья.
И… мать вашу, аж кулаки сжимаются.
Сдерживаю рычание и перевожу дыхание, а потом иду за ней, попутно бортанув плечом нескольких оленей, что улыбки давили, впечатлённые её задницей.
Пофигу, как это выглядит со стороны, но ей здесь точно больше не устроить свою личную жизнь.
Рогозиной в принципе здесь больше «ничего» не устроить, потому что я собираюсь сделать с её жизнью то, что она сделала с моей.
Спешу по коридору, сворачивая и уже собираясь двинуть к лестнице, как замечаю Рогозину, протискивающуюся мимо нескольких девчонок и забегающую в женский туалет.
Да она прям сама себя загоняет в ловушку.
Встаю у входа, опираясь на подоконник, что девчонки, выбегающие со звонком, аж теряются и краснеют. Но мне нет до них дела, я уже вижу свою цель, которая замирает, заметив меня, что две девчонки за ней едва не врезаются в её спину.
И снова совершает ошибку, если думает, что сможет от меня там спрятаться. Даже церемониться не собираюсь, дверь перехватываю, придерживая её, когда выходят последние ученицы, чтобы ни на секунду не упускать взгляда Крис. Видеть хочу, как она понимает, что преград для меня больше нет. Потому что стоит девчонкам пройти, как вхожу я, закрывая за собой дверь на замок.
И что же я вижу? Аж усмехаюсь. Рогозина да боится?
Это не то, что при всей группе кидать мне в лицо, что игра стоила свеч.
Пусть и ни для кого непонятный ответ, зато я его наконец получил.
Что ж, пора и свой дать, что ей определённо нужно начинать не просто бояться, потому что я ненавижу её с каждым мгновением, что смотрю на неё, всё больше и больше.
Её зрачок расширяется, дышит урывками, хотя, как всегда, стоит, высоко задрав подбородок, ещё и пытается выдать едкую улыбочку, а вот голос чуть ломается, когда бросает:
– Пришёл, чтобы снова защищать свою неженку?
