По тому, как подобрело лицо Мостового, стало ясно – доклад Васнецовой пришелся полковнику по вкусу.
«Дамочка с характером, – глянув на раскрасневшееся лицо старшего лейтенанта, подумал Мостовой. – Глаза сверкают, кулаки сжаты. Нервничает, но держит себя в руках».
Стараясь не выдавать раскрепощенности духа, полковник выбросил в корзину для мусора обломки карандаша.
– Записной книжкой займусь сам, – сказал он. – Вы же перетряхните жизнь Мытника, начиная с прадеда и заканчивая последними часами. По поводу допуска к архиву я договорюсь.
Мостовой хотел было добавить, что в свое время он занимался данным вопросом, но промолчал. То ли потому, что хотел проверить, справится ли Васнецова с простым, на первый взгляд, заданием, то ли по какой-то другой причине.
– Гостью из районного отдела заслушали. Пришло время, перейти к обсуждению осмотра квартиры Мытника, проверить которую, было поручено группе майора Звягинцева.
Звягинцев на правах старшего как по званию, так и по возрасту, не считая начальника отдела, даже не поднял головы. Открыв папку, начал читать.
– Квартиру осматривали дважды. Первый раз в целях описи ценностей. Второй – для поиска тайников и доступа к ним. Ничего такого, что могло бы быть местом хранения, обнаружено не было. Деньги, ювелирные изделия отсутствовали – за исключением вещей, которые значились в каталоге покойного как произведения искусства.
– Мытник вел каталог? – Не дожидаясь окончания доклада, спросил Мостовой.
– Достаточно подробный. Все, что когда-либо приобреталось или продавалось, записывалось в журнал. В столе и сейфе были обнаружены документы, которые в данный момент находятся на проверке. В основном, переписка личного характера, кое-что из того, что можно считать прошлым.
– Хорошо! – Повысив голос, полковник заставил присутствующих перевести взгляды на него. – Чем можете объяснить появление в квартире неизвестной личности, которая не побоялась даже охранника? Кстати, как тот себя чувствует?
Вопрос был адресован в никуда, поэтому Гладышеву как участнику происшедшего пришлось «принять огонь» на себя.
– Чувствует нормально. В момент заварушки спал в ванной.
– В ванной? И как он там оказался?
– Арбалетчица затащила. Усыпила и затащила.
– Какая никчемная милиция, и какая находчивая арбалетчица. Двухметрового детину усыпила, затащила в квартиру, уложила спать в ванную, при этом сделала все так, что никто ничего не слышал.
Мостовой сознательно пошел на преувеличение. Охранник не был двухметровым – от силы метр семьдесят. Но надо было нанести укол. И полковник его нанес – элегантно и точно.
За столом раздался смех.
– Объяснить можно только ротозейством, – дождавшись, когда стихнет смех, продолжил докладывать Звягинцев. – Где-то чего-то не доглядели…
– Что не доглядели – это понятно, – не удержался, чтобы не продекламировать, Мостовой. – Вопрос – что именно не доглядели? Что могла искать женщина, пробравшись в квартиру Мытника? Что заставило ее рисковать, когда здесь и охрана, и печать на двери. Но ведь полезла же. Зачем? Затем, что есть в квартире еврея что-то, что могло бы на многое открыть нам глаза.
Судя по тому, насколько вдумчиво произнес последнюю фразу Мостовой, можно было догадаться – вопрос с квартирой Мытника стоял в повестке дня первым номером. А коли так, должна была последовать череда распоряжений относительно дальнейших действий группы Звягинцева.
– Возьмешь у экспертов прибор, который определяет пустоты в стенах, – произнес полковник, обращаясь к майору лично. – Просветите за батареями, под подоконниками, в ванной. Если понадобится, вскройте полы. Главное, чтобы тайник был найден. Не может быть, чтобы тайника не было.
– Можно мне с ними? – Голос Васнецовой возник настолько неожиданно, что даже Мостового сбил с толку.
– Зачем?
– У меня чутье на потаенные места.
Полковник собрался было произнести: «Если только чутье…». Вспомнив, что уже дал старшему лейтенанту задание, отрицательно покачал головой.
– Нет, Екатерина Алексеевна. Квартирой Мытника займется Звягинцев. Что касается чутья, постарайтесь проявить его в архивах. Знаете, сколько там потаенных мест? Жизни не хватит, чтобы распознать.
Дальше совещание проходило без эксцессов. Вопросы решались быстро, без рассуждений и отклонений от темы.
В половине одиннадцатого полковник завершил совещание, но попросил Гладышева задержаться.
Дождавшись, когда закроется дверь, Мостовой обошел стол вокруг и занял место напротив сжавшегося в пружину Антона.
– Расскажи-ка мне, капитан, про ваши с Черкашиным злоключения. Обстоятельно расскажи, не пропуская ни единой мелочи: как вошли в подъезд, какая была обстановка, как воспринимал ее ты.
– Но я все изложил в рапорте, – попытался отговориться Гладышев.
– Рапорт – бумага. Бумага – удел комиссии. Меня интересует, какие ощущения испытали, когда поняли, что что-то не так?
– Что испытали? Ничего. Матвей сказал, чтобы я осмотрел седьмой и восьмой этажи. Сам подкрался к двери, стал проверять, все ли замки закрыты.
– А ключи? Откуда у Черкашина оказались ключи, когда по инструкции вещественные доказательства должны были храниться в сейфе?
– Забыл положить.
– Понятно.
Пробежавшая по губам полковника ухмылка означала, что другого ответа он и не ждал.
– И как развивались события дальше?
– Матвей вошел внутрь. Я остался на стреме. Прошло минут восемь, максимум десять, потом в квартире раздался шум и крик. Я ожидал, что тот, кто находился внутри, попытается выскочить наружу, поэтому подождал секунд двадцать, после чего открыл дверь и прислушался. Ни звука. Сделал пару шагов, вновь прислушался. Услышал стон. Кинулся туда, откуда он раздался. Матвей лежал у стены. Я к нему. Глядь, а у того из плеча стрела торчит.
– Вошел и сразу увидел?
– Если бы не свет рекламных огней, который проникал в комнату через балконную дверь, сразу бы не обнаружил. Черкашин лежал между дверью в кабинет и шкафом для посуды.
– Без сознания?
– Да.
– Привел Матвея в чувство, помог сесть. Вызвал скорую.
– Кто обнаружил спусковое устройство?
– Я. Когда к Черкашину вернулось сознание, он сказал, что надо обследовать квартиру.
– Пошел посмотреть, увидел, что с балкона спущен трос?
– Да. Внизу никого не было. Я попробовал намотать трос обратно.
– И?
– Получилось.
– Что в это время делал Черкашин?
– Сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Стонал.
– Не понимаю, как особа женского пола могла заставить капитана милиции выполнять команды, противоречащие правилам задержания преступника? Она гипнотизер, что ли?
Скрипнув стулом, Мостовой встал.
– Никак нет, – поддавшись натиску слов полковника, произнес Антон. – Стечение обстоятельств. Двери в кабинет, в спальню расположены так, что все пути к ним ведут через гостиную. Когда перед Матвеем встал выбор, с какой комнаты начать, он решил пойти в кабинет. Открыл дверь. И вдруг голос… Арбалетчица находилась в комнате напротив. Наставив оружие на Черкашина, приказала отбросить пистолет.
– Как Черкашин определил, что перед ним женщина?
– По голосу, по фигуре, по манере двигаться.
– Но ведь ты только что сказал, что в комнате было темно?
– По отражению в стеклянных створках шкафа.
– Заставила отбросить пистолет. Дальше что?
– Начала перемещаться в сторону балкона. Матвей попытался дотянуться до пистолета. Арбалетчица опередила.
– Говоришь, вышла мадмуазель со стороны спальни? – подумав, произнес Мостовой.
– Да, со слов Черкашина.
– Интересно знать, что она там искала.
– Пока ждали скорую, я прошелся по квартире. Никаких изменений. В спальне была сдвинута кровать, но это могло произойти до проникновения арбалетчицы. Звягинцев со своими ребятами двое суток хату фильтровали, наверняка и под кроватью проверяли, и стены простукивали.
– Проверяли, простукивали… Не нашли ничего. Коли не нашли, значит, не допроверили и не достучали.
– Может и так.
Сделав паузу, Гладышев потупил взор, будто сомневался, говорить или не говорить.
– Что-то не так? – Уловив изменение в настроении капитана, произнес Мостовой.
– Все так. Только, как мне кажется, дамочка не знала, где искать. Что – знала, а где – нет.
– Твое мнение или ваше с Черкашиным?
– Наше.
– Основание?
– Когда человек знает, что ищет, он не рыскает по квартире. Ночь на дворе. В тишине любой шум может привлечь внимание. К тому же охранник в ванной… Не дай бог проснется. Осматривая квартиру, я не увидел ни поломанных стен, ни передвинутой мебели. Так тайники не ищут. Отсюда вывод – не ведает мадмуазель, куда еврей спрятал свой секрет. Не ведает, но очень хочет знать. Так хочет, что не побоялась выстрелить в сотрудника милиции.
– По поводу того, что не побоялась, лично я бы утверждать не стал, – нахмурил брови Мостовой. – Деваться ей было некуда. Либо она Черкашина, либо он ее. К тому же откуда арбалетчице было знать, кто перед ней – мент или нет. Матвей же был одет в гражданское?
– Да.
– Что касается секрета – здесь ты рассудил правильно. Торопилась арбалетчица. Боялась, что милиция отыщет тайник первой.
Смолкнув, Мостовой постучал костяшками пальцев по столу.
– Наделали вы дел… И все потому, что «пионерская зорька в жопе играет».
Не зная, чем оправдаться, Гладышев попытался увести разговор в сторону.
– Кто знал, что охранник позволит себя одурачить.
– Кто знал, кто знал. Думать надо было. Кстати, как арбалетчице удалось усыпить охранника?
– В пиво добавила снотворного. Пять минут – и парень в отключке.
– Пивом? Он что, видел арбалетчицу в лицо?
– Если бы. Молодой человек поднимался по лестнице, заметил сидевшего на подоконнике парня. Разговорились. Парень достал из сумки пиво, предложил выпить. Охранник согласился.
– Вон оно что, – подумав, проговорил Мостовой. – У арбалетчицы был пособник.
– Может, кто из друзей?
– Вряд ли. Друзьям надо объяснять, что и почему. К тому же риск… – Мостовой вновь постучал костяшками пальцев по столу. – Кто-то пытается навязать игру: ключи с микрочастицами пластилина, записная книжка, арбалетчица. На вид играют паршиво, ошибок столько, что можно подумать – действует дилетант.
Смолкнув, полковник глянул на часы.
– Все, что хотел, выяснил. И хотя ни на один вопрос не получил должного ответа, можно считать, что беседа прошла в обстановке, обнадеживающей на получение результата. Какого? Сказать не могу, но что он будет – это совершенно точно.
Делая акцент на слове «точно», Мостовой давал понять, что задерживать далее Гладышева не намерен.
Антон встал.
– Разрешите идти?
– Иди. Черкашину скажи, что полковник прибудет в конце дня для принятия отчета. Сочувствия по поводу ранения пусть не ждет, потому как, кроме сожаления, я ничего не испытываю. Сожаления по поводу отсутствия мозгов.
Оставшись один, Мостовой решил предаться размышлениям, которые больше представляли анализ узнанного, чем попытку добраться до истины путем сопоставления фактов.
«Гладышев прав. Судя по тому, что в квартире все осталось нетронутым, арбалетчица не знала, где искать. Вопрос – что она искала? Все было вывезено заранее. Не знать об этом арбалетчица не могла, тем не менее, решила сыграть ва-банк. Эх, если бы Черкашин был более удачлив! Он все делал правильно: и ключи прихватил, и Гладышева уговорил. Везенья не хватило».
Глава 5. Звягинцев
Звягинцев служил в милиции более двадцати лет. До перехода в органы учился в университете, служил в армии, работал в Горкоме комсомола, три месяца в Обкоме партии. Причиной перелома в жизни стала перестройка общества – как в прямом, так и в переносном смысле. Надо было начинать сначала, а так как выбор был небольшим, Дмитрий Константинович остановился на милиции.
«Какая-никакая, а все-таки власть, – думал Звягинцев. – К тому же возможность сделать карьеру. Не КГБ, конечно, зато не так строго».
Привычка выполнять команды от и до была воспитана в Звягинцеве с детства. Отец развивал в сыне исполнительность с такой скрупулезностью, словно заранее знал – служить тому в следственных органах, и не где-нибудь, а в Московском уголовном розыске.
Подъезжая к дому Мытника, майор думал о том, с какой тщательностью будет вести досмотр квартиры. За полчаса до отбытия группы позвонил Мостовой и попросил взять обыск квартиры под личный контроль. Что это значило, Звягинцев знал как никто другой.
Дмитрий Константинович и сам был не против еще раз пройтись по хате. В тот день, когда вывозили картины, удалось заныкать табакерку, которая, судя по клейму, принадлежала князю Голицыну.
«Не бог весть, какая вещь, – думал Звягинцев, – зато стоит больших денег. Страсти утихнут, знакомому скупщику снесу, тот и пристроить поможет, и с баблом не обманет. Знает шельма, майора МУРа на бабки развести – что клеймо на лбу поставить».
И вдруг такая удача – арбалетчица залезла в хату Мытника. Зачем? Непонятно. Может, поживиться хотела, но не знала, что вывезли все давно? В таком случае, зачем арбалет? Нет, прав полковник, в истории с убийством еврея тайн не то, чтобы много – завал. А где тайны, там навар.
Звягинцев знал: как руководителю ему пыхтеть не придется. Пусть молодые землю роют, а он понаблюдает со стороны, каморку проверит. Что-то подсказывало, что начинать надо именно с нее.
Последний раз, когда хату шмонали, комнатушка была на очереди последней, а так как рабочий день подходил к концу, осмотр провели поверхностный – вынесли вещи, простучали пол, прощупали стены. На том и закончили.
«Нет, – думал Звягинцев. – На сей раз все будет выглядеть по-другому. Проверим косячки, дверь осмотрим, пол – все, как надо. Не найдем – стены просветим. Не может быть, чтобы ничего не было».
––
Шел шестой час обыска. Ничего такого, что могло заинтересовать следствие: ни тебе тайника, ни мест, где можно было спрятать хоть что-то.
Майор был вне себя. Осмотр каморки так же не дал результатов, прибор не обнаружил не единой пустоты.
Данный факт бесил до такой степени, что Звягинцев хотел, было отдать команду начать вскрывать полы. Спасли показания прибора – оказалось, что пол залит слоем бетона.
О результатах обыска надлежало сообщить Мостовому. Звягинцев, зная, что отвести гнев начальства поможет только чудо, тянул время. Чудо произошло, когда группа перебазировалась из гостиной в кухню на кофе и перекур.
Дмитрий Константинович, будучи человеком некурящим, решил еще раз пройтись по комнатам. Подойдя к каморке, не хотел открывать дверь, рука же потянулась к ручке. Окинув помещение взглядом, Звягинцев закрыл и уже собрался перейти к осмотру балкона.
Мысленно он был вне квартиры, теша себя надеждой, что свежий воздух и солнце разбавят начинающую давить на сознание тоску. Выручили глаза. «Задняя стена толще, чем боковые, – оглядываясь, подумал Звягинцев. – Странно, стены должны быть одинаковыми».
Распахнув дверь, майор ощупал боковые стороны. Прибор не показал пустот, но и не показал, поскольку внутри монолит.
«Какой к черту монолит?! – пронеслось в голове. – Зачем укреплять часть общей стены, да еще в каморке? Нет, здесь определенно что-то есть. Но что?».
Дмитрий Константинович хотел было позвать криминалиста, чтобы тот проверил стенку, но, сам не понимая зачем, вышел, прикрыв за собой дверь.
«Позову и что из этого? Придут, прозвонят, найдут пустоту, начнут долбить».
Представив внутри каморки набитый произведениями искусства тайник, Звягинцев испугался.
«Найдут, опишут, передадут в музей. А мне что, грамоту? Хрен вам. Я, может, этого момента всю жизнь ждал».
Глянув в сторону кухни, откуда раздавался молодецкий смех, Звягинцев попытался взять себя в руки.
«Не надо гнать лошадей. Продумать, взвесить все за и против. Доложу, что ничего не найдено. Криминалист подтвердит. Квартиру опечатают, охрану снимут. Охранять-то будет нечего. Останется прийти и расковырять стену».
«Расковырять стену! – Прошумело в голове, подобно ворвавшемуся в форточку ветру. – Легко сказать. По-тихому не получится, потому что придется долбить. Когда долбишь, всегда грохот. Господи, о чем я думаю!»
Отойдя от двери, Звягинцев присел на край стула. Из пике размышлений помог выйти голос криминалиста.
– Куда пропали, товарищ майор? Ждем-ждем, вас все нет.
Собрав волю в кулак, Звягинцев встал.
– Чего ждете?
– Как чего? Рабочий день закончился полчаса назад. Пора и честь знать.
– Честь? Причем здесь честь?
– Не причем. Но мне еще в контору ехать, прибор сдавать.
– Ладно, – глянув на часы, произнес Дмитрий Константинович. – Половина шестого!
– А я что говорю.
Криминалист, покачав головой, направился в сторону кухни. Глядя лейтенанту в спину, Звягинцев благодарил бога за то, что тот так вовремя подослал к нему парня.
––
Гладышев схитрил: мастеров, способных изготовить арбалет, в списке числилось не два, а восемь. Шестеро проживали в Москве, двое в Подмосковье. Четверых Антон посетил до того, как они с Черкашиным попали в переделку.
Результат был равен нулю. Никто из специалистов по изготовлению средневекового оружия к мини-арбалету не имел никакого отношения. Когда-то что-то мастерили – в основном, для баловства, для постановки театральных действий, во время которых дяди и тети, переодевшись в средневековые одежды, изображали Робин Гудов.
Проклиная себя за то, что соврал, Гладышев понимал: растяни он посещение оставшихся четверых на сутки, а то и надвое, полковник мог не понять, как можно потратить столько времени на выяснение причастности к убийству двух человек. Тем более, когда известны их адреса и фамилии.
«Он, как с ума сошел, – возмущался в душе Антон. – Думает, если опера начнут носиться подобно гончим, преступления будут раскрываться сами собой».
Решив, что начать следует с тех, что жили в Подмосковье, Гладышев позвонил Матвею в больницу.
– Прийти не смогу. Мостовой загрузил так, что пожрать некогда.
Тут же посыпались вопросы: что, как, почему? Расстраивать не хотелось, поэтому Антон не нашел ничего лучше, как проорать в трубку: «Потом расскажу. Завтра, к обеду постараюсь вырваться. По поводу совещания – полковник стрелял глазами так, будто хотел изрешетить. Тебя пообещал придушить лично. Так что готовься».
– Готов… – Простонал в ответ Матвей.
Первым в списке мастеровых стоял Егор Ермилов. Слесарь высшего разряда семидесяти четырех лет проживал в Ступино, что по Каширскому шоссе в ста километрах от Москвы.
«Два часа, чтобы добраться, полчаса на разговор, два, чтобы вернуться. К пяти буду в Москве. Хватит времени, чтобы посетить еще одного», – думал Гладышев, не подозревая, какой сюрприз готовит ему судьба.
––
Сюрприз состоял в Ермилове, точнее, в простоте человека. Выслушав, тот попросил показать список мастеровых. Долго изучал листок, затем, сняв очки, протянул Гладышеву.
– Бумажку эту можешь выкинуть в печку.
– Как это – выкинуть? – Глянув на пенсионера, произнес Гладышев.
– Очень просто. Вещь никчемная, а значит, в деле твоем бесполезная.
Понимая, что задавать вопросы – пустая трата времени, Антон решил подыграть старику, тем более что тот, упиваясь значимостью произнесенных им слов, жаждал увидеть в глазах гостя растерянность.
– Я столько времени потратил, чтобы добраться…
– И правильно сделал, что потратил, – не дал договорить Ермилов. – Те, кто значатся в списке, к арбалету отношения не могут иметь в принципе. Это я тебе говорю, Егор Ермилов, знающий толк в средневековом оружии так же, как Калашников в своем автомате. Почему? Объясняю. Смолянин два года не держал инструмента в руках. Не потому, что он плохой мастер или потерял остроту зрения – парализовало мужика на всю правую половину. Клоков – болтун и пустобрех, изготовил пару арбалетов, гонору выше крыши. Да и не по его мозгам машинку такую сотворить. Здесь не просто подход требовался, порыв души и знание дела. Ни того, ни другого у Клокова нет.
– А Дербенев?
– Серега-то? Тот мог. Тот слесарь от бога. Только алиби у Дербенева такое, что покрепче арбалета будет – три года общего режима, два из которых отбыл в местах не столь отдаленных.
– За что?
– За любовь. Жену с любовником поймал в собственной кровати. Вместо того чтобы отпустить, пустил голыми по двору гулять. И все бы ничего, только Сереге показалось мало. Приковал голубков наручниками к качелям, сам сел рядом с ружьем и давай орать: «Гляньте, люди, изменников изловил!». Приехала милиция, несчастных освободили, Дербенева в каталажку. Поначалу все думали, срок будет условный, но, как выяснилось позже, у любовника папаша в больших начальниках числился, Старик позора сына простить не смог. Сереге три года дали. Когда все закончилось, судья так и сказала: «Тронул бы кого другого, мог бы рассчитывать на условное, а так, извини, мне мое место тоже, знаешь ли, не за спасибо досталось.
Взяв в руки список, Гладышев пробежался по нему глазами.
– Выходит, из восьмерых вы один остались.
– Выходит, что так, – перехватив взгляд гостя, улыбнулся Ермилов. – Только сразу скажу – арбалет я этот не делал, мало того, никто никогда с заказом таким ко мне не обращался.
– Но если не вы, тогда кто?
– Не знаю.
На протяжении всего разговора Егор Ефимович ни на секунду не выпускал из рук рисунок с изображением мини-арбалета. Он, то рассматривал, то прикладывал фотографию стрелы и при этом постоянно цокал языком. Вот и сейчас, сказав, что никто с подобным заказом не обращался, взял рисунок и давай изучать.
– Что-то не так? – Спросил Гладышев.
– Сомнения меня гложут, – цокнув, ответил Ермилов. – Причем такие, что в пору мозгам начать кипеть.
– Что за сомнения?
– По поводу арбалета. Налицо рука мастера, я бы даже сказал – художника.
– Художника?
– Да. Приклад каждого изготовленного им арбалета украшался копией известной картины. Прикол у мастера был такой – разрисовывать приклады. Представь, в руках у тебя созданное по канонам прошлых веков оружие, а на прикладе «Джоконда» улыбается. Впечатляет?
– Впечатляет, – вынужден был согласиться Антон, хотя представить себе «Мону Лизу» на прикладе арбалета так и не смог. – И как же звали этого мастера?
– Басманов Иван Федорович. По прозвищу Басман.
– Почему звали?
– Потому, что умер Басман полгода назад. Вышел в сад, сел в кресло…. Там и остался сидеть с улыбкой на устах.
– Да… – Многозначительно произнес Гладышев. – Люди для того и рождаются, чтобы, исполнив возложенный богом долг, умереть.
– Как ты сказал? Исполнив долг?
Лицо Ермилова покрылось бледными пятнами.
– А разве не так?
– Так. Только как определить, где долг, а где обязанность? Тебя, к примеру, что заставило пойти работать в милицию?
– Я сам.
– Сам ты не мог, потому, как в 18 лет человек не в состоянии самостоятельно принимать столь серьезные решения. Родители создали в твоем понимании образ, который пришелся тебе по душе.
– Можно сказать и так. Я милиционер в третьем поколении. Только причем здесь долг и Басманов?
– Притом, что арбалет этот только Басман и мог изготовить. Его это рука, а значит, и мысль тоже его. Я бы сказал, воплощение мечты в дерево.
Арбалет ведь не просто оружие, это нечто особенное – живущая между прошлым и настоящим реальность, где прошлое заложено на генетическом уровне. Взять тебя, к примеру. Проживаешь первую или вторую жизнь, соответственно, память мозговых клеток ниже второго уровня.
У Басмана та превышала пять, а то и шесть уровней, чем и объясняется тяга к прошлому. Изготовленные рукой Ивана арбалеты являлись точными копиями тех, что использовались в сражениях с 11 по 16 века. Прежде чем взяться за работу, Басман часами просиживал в читальных залах, выискивая информацию не столько об арбалете, сколько о человеке, которому тот принадлежал.
Гладышев, пребывая в состоянии недопонимания, не мог сообразить, зачем Басманову понадобилось устраивать испытания самому себе, когда арбалет – всего лишь оружие.
Ермилов будто прочитал его мысли.
– Хочешь знать, зачем?
– Хочу, – вынужден был признаться Антон.
– Затем, что для Басмана каждый изготовленный арбалет был состоянием души. При проектировании больше всего внимания он уделял силе натяжения тетивы, что, в первую очередь, влияло на убойную силу стрелы. Отсюда и форма арбалета, и изгиб излучин. Про приклад я не говорю. При прижатии того к плечу создавалось ощущение, что арбалет есть продолжение руки. Кстати, по фотографии стрелы можно набросать эскиз арбалета.
– Как это?
– Очень просто. Каждая стрела изготавливается под конкретный арбалет.
– Хотите сказать, что через стрелу можно доказать причастность Басманова к убийству Мытника?
– Косвенную. Басманов не мог быть причастен к убийству по одной простой причине: на момент изготовления арбалета не было в живых. Он мог только придумать, в крайнем случае, изготовить чертежи.
– Используя состояние души?
– Душа здесь ни причем. Расчет, желание создать нечто новое. Для чего Басману это надо было, непонятно. В тоже время отрицать, что мини-арбалет – изобретение его рук, я не могу.
– Басманов придумал, кто-то другой изготовил.
– Выходит, что так.
– Но кто? Кто мог изготовить, если чертежи никогда никому не передавались? И вообще… Вы сами сказали, что с каждым арбалетом Басманов проживал жизнь?
– Верно, Иван был не из тех людей, которые доверяются первому встречному.
– Но ведь доверился же.
