Страница 3 из 18
***
Прошло две недели. Уже три дня упорно держался десятиградусный мороз. Временами порошил снег. Но днем было солнечно и безветренно. В то утро первое солнышко, едва пробиваясь сквозь лапы вековых елей, весело и уже почти по-весеннему играло разноцветными искрами в крупных снежинках, слегка припорошивших этой ночью прочный и хрупкий, как стекло, наст.
Жизнь заставы текла своим чередом. Каждый был занят своим делом. Волчок скучал у своей будки, а по двору беззаботно бродила свинья. Временами она останавливалась и, похрюкивая, рылась в снегу своим пятачком. Унюхав что-то похожее на съестное, довольно хрюкала, жевала, фыркала. Порой она наваливалась боком на забор и с наслаждением чесалась с такой силой, что забор пошатывался и потрескивал.
От миски Волчка она старалась держаться подальше, зная по опыту его крутой нрав и твердую решимость защищать свою пищу. Но на всей остальной части двора она чувствовала себя полной хозяйкой и ни на кого не обращала ни малейшего внимания. Свинья смело подошла к тому месту, по которому в часы досуга обычно лениво разгуливал Волчок. Волк, все время следивший за нею горящими глазами, внезапно поднял голову, зашевелил ноздрями, жадно втягивая воздух. Вдруг, неожиданно, с рыком, он кинулся на свинью и, сбив ее с ног, яростно вцепился в шею своими мощными челюстями и рванул, что было сил. Все, кто был поблизости, дружно, как по команде, охнули. А потом оцепенели и замерли, словно в гипнотическом трансе.
Свинья отчаянно завизжала и попыталась вскочить на ноги. Но волк с диким рычанием снова повалил ее на снег и стал неистово терзать шею. Вековой охотничий инстинкт, усыпленный было человеком, вдруг проснулся в нем и забушевал в крови с удесятеренной мощью.
Крики свиньи становились все тише, все реже, потом перешли в какое-то булькающее хрипение и, наконец, затихли совсем. А волк, рыча, терзал и терзал ее горло уже просто так, упиваясь своей победой, наслаждаясь горячей кровью и теплым мясом.
Из своей коморки выскочил старый Ингур и понесся прямо к месту разыгравшейся трагедии. В руках он держал пожарный багор и кричал, что было сил:
– Чего стоите? Мишаков! Кухтина! Прохор! Бери оглобли, оттаскивай свинья от зверя! Скорей, говорю, скорей!
Крючком багра он зацепил звено цепи поближе к ошейнику и потащил волка к будке. Волк в ярости кинулся было на Ингура, но Ингур крепко вогнал багор в мерзлую землю, предварительно пару раз повернув его, чтобы намотать и закрепить цепь. Волчьи броски были неистовы, но Ингур, весь побагровев от напряжения, крепко удерживал его на месте. Тем временем бойцы кое-как отволокли свиную тушу на безопасное расстояние и остановились в растерянности. Только Прохоров подбежал к Ингуру, чтобы помочь старику сдерживать волка.
– Не надо, Прохор! Я сама! Беги шибко, цепляй конец цепи на защелку! Ясно?
Прохоров схватил кольцо, на котором держалась цепь на катанке, и потащил его к колу с защелкой. Но до защелки не хватало с полметра.
– Бросай, Ингур! Я успею, пока он добежит до меня! Бросай, не бойся!
– Не успеешь, Прохор! Погоди! Карпачев, иди, помоги! Вдвоем удержим! Твоя силен шибко!
А волк продолжал рваться, кидаясь то в сторону Ингура, то в сторону Прохорова. Карпачев стоял, как вкопанный, боясь приблизиться к Ингуру хоть на шаг.
– Ну, Карпачев! Сюда шибко! Так долго не удержать!
Повар не шевелился.
И тут молодой, щуплый на вид, блондинистый Мишаков подскочил к Ингуру и схватил за багор обеими руками.
– Постой, Мишаков! Сейчас вместе подымем и воткнем ближе к будка, там, где сучок лежит! Сорвется – удирай, а я сама управлюсь. Ясно?
Волк рванулся к Мишакову, но они вместе с Ингуром чуть приподняли над землей конец багра, ценой титанических усилий сделали почти полный шаг вперед и снова налегли на багор, вогнав его в мерзлую землю. А Прохоров накинул кольцо на защелку и, проверив ее рывком на прочность, подбежал к Ингуру и Мишакову.
Они вырвали багор из земли, освободив волчью цепь, и отскочили. Волк заметался на цепи, но постепенно успокоился и спрятался в будку.
– Эх, ты, повар! Я думал, ты – горный орел, а ты – шипучий гусак домашний! Испугался волка на привязи! Большая ты трус! Только слабых обижать можешь! Бик ты рыжий, вот кто. Ты несимпатичный! Вот какой! Иди на своя кухня. Только там тебе место. Ясно?
Потом Ингур обернулся к Мишакову и обнял его за плечи.
– Спасибо! Помог шибко. Молодец, белый! Хорош боец! Тайга такому не даст пропасть.
***
На ужин ели свиное жаркое, которое никого почему-то не радовало. Бойцы ели молча, гремя ложками о миски. После ужина все свободные от службы собрались, не сговариваясь, в дежурке. Позднее пришел Ингур и сел на лавку, необычно часто и сильно попыхивая трубкой.
– Что будем с волком делать? – обратился ко всем и в то же время ни к кому капитан Диденко.
– Стрелять надо, командир. А то шибче беда будет, – сказал Ингур.
– Нет! Нет! Ни за что! – нервно возразил Прохоров.
– Ты что же, старшина, предлагаешь ждать, пока он нападет на кого-то из личного состава? А в тюрьму кто сядет? Я?
– Все знают, куда достает цепь, товарищ капитан.
– А подсобное хозяйство – свиней, овец, будем продолжать гробить? Как сегодня?
– Никак нет, товарищ капитан! Мы с Ингуром забор поставим, чтобы живность не могла к нему подходить. Сторож-то он все равно превосходный. Кормить его буду лично я. Ингура он тоже никогда не тронет.
– Сегодня видели, как он вас с Ингуром не трогал. Если бы не сноровка старика, разодрал бы он вас в клочья.
– Так он же взбешен был! Запахом крови разгорячен! Отойдет, успокоится. И все опять по-прежнему будет, товарищ капитан. Пожалуйста, разрешите забор построить.
– А может, отпустить его в тайгу к ядреной бабушке! Пусть идет к своим сородичам, – вмешался Крамарук.
– Нет! – решительно возразил Ингур. – Нет! Он опять придет и мистить будет! Человек духа тайги из ее объятий вырвал! Тайга за это мистит шибко! Не даст еда волку. Голодный станет – сюда прибежит. Здесь охотиться будет. Лучше стрелять, капитан.
– Да ну тебя, Ингур, с твоими первобытными предрассудками! Построй лучше забор, как говорит Прохоров. А там видно будет. Убить никогда не поздно.
– Твоя неправда, капитан! Может быть шибко поздно. Ясно? А забор мы сколотим. Завтра начнем. Верно, Прохор?
На другой день забор был построен. И все успокоились. Волчок принимал еду по-прежнему только от Прохорова да Ингура. Казалось, что все опять идет, как раньше. Застава по-прежнему несла свою службу. Все ждали наступления весны, а она почему-то никак не хотела наступать. Все медлила, медлила. Но в конце концов все же наступила.
***
Миновала весна, потом лето и осень. Снова наступила морозная зима. Застава жила прежней, обыденной жизнью. А волк бегал теперь за забором и никому, казалось, не мешал. Все постепенно стали забывать о его недавней кровавой расправе над свиньей. Волчок был обычным Волчком и по-прежнему всеобщим любимцем.
Этой ночью ударил крепкий мороз. Так что когда повар вскоре после смены наряда охраны Государственной границы встал, чтобы приступить к приготовлению завтрака, ему еле удалось отворить дверь в сени. Вода в ведрах тоже замерзла. Нужно было срочно растапливать печку.
С похмелья трещала голова. Карпачев нащупал в кармане ключи и принялся отпирать дверь в кладовую. Руки дрожали, и замок никак не поддавался. Наконец, замок щелкнул. Дверь открылась, и Карпачев вошел в кладовую. Нащупав на полке керосиновую лампу, он снял стекло и чиркнул спичкой. Спичка зашипела и тут же погасла.
– Отсырели, проклятые!
В конце концов, ему удалось зажечь лампу. Кладовая наполнилась тусклым светом, и Карпачев вскарабкался по стремянке на самый верх. На верхней полке стеллажа среди редко употребляемого кухонного хлама стояла закутанная в тряпье пятилитровая бутыль с самогоном. Он привез ее на этой неделе из поселка. Конспиративно – в мешке с мукой. У тунгусов на патроны выменял, договорившись заранее во время прошлой поездки. Карпачев налил полстакана. Вожделенный запах приятно щекотал ноздри. Секунды две поразмыслив, он решительно плеснул еще немного и залпом осушил стакан. Морщась, он достал из кармана припасенный соленый огурец и, хрустя, загрызнул им выпитую порцию «первачка».
– Ух, хороша, сучий потрох!
Он скрутил самокрутку и закурил. Посидев минут пять, пока самогон разошелся по всем жилочкам приятным теплом, Карпачев направился в кухню, где уже должен был возиться с печкой этот молокосос Мишаков. Но на кухне было темно и пусто.
– И снова этот бездельник проспал! Придется опять идти поднимать эту скотину ленивую. Вот уж харю начищу, так начищу!
Карпачев старательно затоптал окурок. Постояв с минуту в нерешительности, вернулся в кладовую и снова полез вверх по стремянке. «Только бы не перебрать! Ничего, еще рано. Пока начальство встанет, весь хмель уже пройдет. А сейчас душа просит! Да, грамм пятьдесят еще, пожалуй, можно». Налил еще четверть стакана, выпил и закусил остатком огурца. Поправив ремень и шапку, чтобы придать себе самый что ни на есть деловой и озабоченный вид, он резко распахнул дверь и решительно шагнул во двор, направляясь к казарме. Но, едва сделав первый шаг, он сквозь хмельной шум в голове услышал из глубины двора лязг цепи и злобное рычание.
Через двор на него с яростным рыком несся Волчок, а вслед за ним, звеня и подпрыгивая, летела цепь.
– Йось твою душу мать! – выругался шеф-повар, едва успев заскочить в свою подсобку и захлопнуть за собой тяжеленную дверь. Волк с силой ударил в нее всей массой своего мощного корпуса, но Карпачев вовремя успел задвинуть засов.
– Вот сука проклятая! Чуть за жопу не схватил! Да и как у меня пьяного проворства еще хватило! Все же успел удрать! А все из-за этого бездельника Мишакова! Встань он вовремя, он бы эту зверюгу и обнаружил. А теперь вот, принимай за него решение, изволь радоваться. Начальству докладывать придется. А я под хмельком, черт подери!
Карпачев подошел к индукторному телефону и нервно завертел ручку.
– Алло! Алло! – ответило сразу несколько голосов.
– Ураган! Я – Сосна! Ответьте!
– Чего тебе, Карпачев? – послышался сонный голос Крамарука, – Чего трезвонишь? Из кухни сюда зайти лень?
– Никак нельзя, товарищ старший лейтенант! Волк оторвался, свободно по двору бегает. А за ним цепь волочится. Злой такой, чуть меня, гад, не сожрал. Застрелить надо!
– Да ты погоди стрелять! Горячий какой! Сейчас Прохоров с Ингуром разберутся. Они у нас за волка в ответе. А ты своим делом занимайся. Скоро подъем, завтрак должен быть готов!
– Так опять же этот бездельник Мишаков проспал! Как мне его поднять да сюда пригнать?
– Сам пока поработай. А с ним мы тут сами, без тебя разберемся.
– Что будем делать, Прохоров? – спросил Диденко.
– Я предлагаю, товарищ капитан, вот что. Позвонить Карпачеву на кухню. Пусть он бросит к будке какую-нибудь приманку для волка. Я кликну Ингура. Пусть они с Мишаковым выйдут с багром и запасными принадлежностями для закрепления цепи и закрепят ее, пока он рядом с будкой будет. Как тогда, когда со свиньей было. Помните?
– Так тогда же волк на цепи сидел, а сейчас он вольно гуляет. Разница есть?
– Есть, конечно. Но другого выхода нет. Пристрелить всегда успеем, товарищ капитан. А я буду страховать их. Рядом, с карабином в руках. Чуть какая угроза – ничего не поделаешь, пристрелю волка. Разрешите позвонить в казарму?
– Ладно. Звони.
Прохоров завертел ручку индуктора. Дал три коротких звонка.
– Дневальный рядовой…
– Вот что, дневальный. Прохоров говорит. Мишакова мне. Мишаков? Слушай, ты сможешь тихонько выскочить и проскользнуть к Ингуру? У него там пожарный инвентарь и все прочее. Выйдешь с ним, когда я приманю Волчка к будке, и поможешь ему, как в прошлый раз, помнишь?
– Попытаюсь, товарищ старшина. Только страшно. Волк-то на воле!
– Не бойся. Мы тебя прикроем. Чуть что, я сам его пристрелю. Понял? Тогда жди моей команды. Сейчас я с Ингуром договорюсь. У него ведь в коморке телефона нет.
Прохоров положил трубку и открыл форточку.
– Ингур! Ты меня слышишь, Ингур?
– Слышу! Чего тебе, Прохор? – прокричал Ингур в приоткрытую дверь.
– Волк оторвался, ходит по двору!
– Видел уже! Чего делать хочешь?
– Сейчас Мишаков придет к тебе! Возьмите, что надо – багор, запасную защелку для цепи! Короче, тебе виднее, что там еще! Чтобы волка привязать. Выйдите, когда Волчок возле будки будет! Карпачев ему туда мясо бросит. Сделаете все, как тогда, когда он свинью зарезал. А сейчас возьми карабин и подстрахуй Мишакова. Чуть что – стреляй. А я отсюда страховать буду.
– Что значит страховать? Я не понимая!
– Это значит, Волчка под прицелом держать! Если что – стрелять! Понял?
– Ясно понял! Пусть идет Мишаков. Я жду!
Прохоров опять позвонил.
– Дневальный, Мишакова! Мишаков, иди тихонько к Ингуру в коморку. Он впустит тебя и закроет дверь. Мы с ним вдвоем тебя страхуем с карабинами. Готов? Ну, с Богом, как говорится!
Прохоров приоткрыл дверь и стал так, чтобы весь путь от казармы до коморки был открыт. Держа наизготовку карабин на боевом взводе, он краем правого глаза наблюдал одновременно за волком. Все застыли в напряженном молчании.
Открылась дверь казармы. Мишаков, озираясь, тихой, осторожной походкой двинулся к коморке Ингура. Волк его заметил, но с места не двинулся. Только смотрел в его сторону, навострив уши. Вот и дверь коморки. Ингур приоткрыл ее, и Мишаков спокойно вошел.
– Так. Одно дело сделано. Теперь подождем, пока они подготовятся. Все будет в порядке – вот увидите.
Грязно ругаясь, Карпачев принялся растапливать печь. Пламя уже гудело вовсю, и вода в баках почти закипела, когда затрещал телефон.
– Слушаю! Карпачев!
– Очень хорошо, Карпачев! У тебя есть какая-нибудь приманка для волка?
– Какая приманка? Зачем приманка? Товарищ старшина! Где я ее возьму?
– Ты что, уже похмелиться успел? Простых вещей не понимаешь! Кость от вчерашнего обеда, мясо, наконец!
– Так точно, товарищ старшина! Есть кусок мяса на кости. Добрячий такой, аппетитный! Только холодный.
– Да хер с ним, пусть холодный! Сейчас Ингур, Мишаков и я займем позиции во дворе, а ты выйди и швырни его волку, поближе к будке. Он к нему подбежит, схватит, а мы успеем закрепить волка на цепи, понял?
– Да? Я уже выходил к нему, так он на меня сразу кинулся. Чуть не растерзал!
– Так уж и растерзал! Приоткрой свою дверь да швырни поближе к будке, понял? Он у ворот ходит, до тебя сразу не добежит. Ну-ка, давай! Живо!
– Слушаюсь, товарищ …
Но Прохоров уже повесил трубку.
Опять ругнувшись, Карпачев вынул из котла кусок мяса.
– Ишь, тварюга! Какой кусок-то! Самому бы съесть! На кухне служишь, а такого не поешь вволю.
Карпачев откусил кусок холодной отварной говядины и с наслаждением принялся жевать. Но тут снова затрещал телефон.
Карпачев снял трубку.
– Слушаю!
– Да ты что там, завтракаешь, что ли? Закусываешь после опохмелки? А ну, выходи, делай, что велено! Живо!
– Слушаюсь, товарищ капитан!
Карпачев подошел к двери, послушал. Вроде тихо. Отодвинув осторожно засов, приоткрыл дверь и выглянул во двор. Уже почти рассвело. Волк стоял у ворот и смотрел в сторону своей будки.
– Хорошо, что я вчера заставил этого бездельника смазать дверь. Не скрипнула. А то бы этот зверюга уже бежал сюда, чтобы растерзать меня.
Не выходя за порог, Карпачев размахнулся и, выкрикнув «Волчек! На!» – некоординированным броском швырнул кусок к будке. Но он полетел к двери дежурки. А волк, гремя цепью, кинулся не к мясу, а к Карпачеву. Тот поспешно захлопнул дверь и задвинул засов. Слышно было, как волк толкнул ее и куда-то отбежал.
– Ну, все. Я свое дело сделал. Пусть теперь сами там управляются. А я от командира свое задание имею – завтраком займусь.
Диденко стоял у окна.
– Тьфу, ты! Пьяная харя! Совсем не туда кость бросил.
– Бросил, как бросил, товарищ капитан. У меня есть план на этот счет. Разрешите действовать?
– Действуй, Прохоров. Что поделаешь!
Прохоров подошел опять к форточке.
– Ингур! Ингур, где ты там?
– Здеся! Здеся я! – крикнул Ингур, стоя у открытой двери своей коморки.
– Сейчас я выйду, возьму мясо и подманю Волчка к будке. А вы с Мишаковым действуйте, как договорились! Понял?
– Ясно понял! Погоди мало-мало! Мы сейчас!
Через несколько минут Ингур открыл коморку и крикнул:
– Прохор! Мы идем. Только ты не выходи раздетая! Надень полушубок и застегнись. Ясно?
– Зачем он мне? Так легче.
– Простудиться шибко можно. Понял? Давай, одевайся проворно!
– Да ты делай, что тебе говорят! Некогда мне одеваться да наряжаться!
– Тогда мы с Мишаковым не выйдем, ясно?
– Вот упрямый старик, черт бы его побрал! Придется одеться.
Прохоров вышел во двор в полушубке, застегнутом на все пуговицы. Он подошел к мясу, которое уже успело задубеть на морозе, поднял его и обернулся к волку. Тот стоял неподвижно. Прохоров спокойно приблизился к будке. Потом, протягивая кусок, позвал:
– Волчок! Волчок! На! Покушай!
Волк поднял голову, понюхал воздух и медленно, временами останавливаясь, двинулся к Прохорову. А с другой стороны двора шли Ингур с багром и карабином и Мишаков с другим багром. Волк не обратил на них внимания и подошел к Прохорову. В двух метрах от него волк остановился.
– Волчок! Волчок! Возьми, покушай!
Прохоров сделал шаг назад, к будке, и протянул волку мясо.
– Волчок! На!
Волк стоял, шевеля ноздрями и чуть оскаливая клыки. Наклонившись, Прохоров снова протянул мясо. И в это мгновение волк неожиданно кинулся на Прохорова, пытаясь схватить за горло. Тот рывком отпрянул в сторону, и волк вцепился ему в плечо, рванув с дикой звериной силой полушубок вместе с кителем, гимнастеркой, бельевой рубашкой и телом. Прохоров со стоном повалился на землю, а сзади с сухим треском прогремели два раскатистых выстрела.
Прохоров открыл глаза и увидел, что рядом в предсмертных конвульсиях, обагрив кровью снег, в предсмертных конвульсиях бьется мощное, мускулистое тело волка. Прохоров медленно встал и подошел к нему, превозмогая боль в плече.
– Волчок! Волчок! Зачем же ты, а?
Волк открыл глаза, уже подернутые смертной пеленой, и в последний раз встретился взглядом с Прохоровым. Из них на окровавленный снег скатились две крупные слезы, чистые, как горный хрусталь.
Волчьи глаза медленно закрылись. На этот раз навсегда. А Прохоров присел над остывающим питомцем, взял в руки его серую голову и, глотая слезы, бессмысленно забормотал:
– Волчок… Волчок… Зачем же ты так… Волчок?..
Сзади подошел Ингур.
– Ладно, Прохор! Иди в лазарет перевязка делать! Негоже плакать солдату! А тут тайга. Она сурова. Забрал своего духа к себе. А нас наказал мало-мало. Хорошо, что не шибко! Ну, пойдем. Я помогу тебе полушубок снять.
Юлий Гарбузов
22 января 2001 года
Харьков, Украина
Все персонажи и события этой повести вымышлены. Любые возможные совпадения имен, фамилий, портретных черт, характеров, образов, ситуаций, высказываний и взаимоотношений между людьми чисто случайны, поэтому автор никаких претензий на этот счет не принимает.
65-летнему юбилею профессора
Юрия Ивановича Волощука
посвящается
Когда на сердце тяжесть,
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
Александр Городницкий,
«Атланты».
Идея, внезапно вспыхнувшая в воображении Калинича, вот уже который месяц не давала ему покоя. Поражали не только ее значимость и оригинальность, но также необыкновенная простота, дешевизна и доступность в осуществлении. Всем существом своим Калинич чувствовал мощнейший потенциал этой идеи. И о чем бы он неи начинал думать, логическая цепочка размышлений в конечном итоге непременно приводила к навязчивой мысли о создании экспериментальной установки, ее реализующей.
Эта мысль прочно засела в его голове и разрасталась с каждым днем. Вскоре она заполнила каждую извилину, каждую живую клетку его мозга. Она повсюду следовала за ним, как тень, грызла его днем и ночью, точила, как ржа железо, и начисто лишила сна. Укрыться от нее было некуда – она преследовала его повсюду, куда бы он ни направлял свои стопы. Все, абсолютно все в жизни Леонида Палыча отодвинулось на второй план, даже основная работа. А ведь ему недавно исполнилось пятьдесят семь – пора бы уже всерьез подумать о приближающейся пенсии. Душа разрывалась на части, работа никак не клеилась, и думать он мог только об экспериментальной проверке своей идеи, больше ни о чем.
Голос разума менторским тоном наставлял: «Калинич, будь благоразумен. Вспомни, сколько тебе лет. Оставь юношеские иллюзии. Действуй рационально. Делай то, что необходимо для работы, для пенсии, для твоего личного благополучия и благополучия семьи». Но демоны подсознания в самые решительные моменты вкрадчивыми голосами нашептывали искусительные речи: «Калинич, не топи свой талант в рутинном болоте карьеры, стабильности и благополучия… Ты же знаешь: все это не более, чем мышиная возня. Брось все и займись воплощением своей идеи. Она же безукоризненна. Ведь это итог всей твоей жизни, черт побери… Овчинка стоит выделки. У тебя получится, и ты пожнешь лавры великого первооткрывателя, равного которому не знает история человечества».
Калинич отдавал себе отчет в том, что, хотя посулы демонов чрезвычайно соблазнительны, но искушая, они чаще всего обманывают. Однако же… не всегда! В том-то все и дело, что иногда – быть может, раз на миллион, а то и того реже, они говорят правду. Иначе кто бы тогда мог соблазниться их посулами? Как в лотерее или карточной игре. И если бы все люди были настолько стойки, чтоб их искушениям не поддаваться, человечество лишилось бы многого. И его прогресс остановился бы…
В конце концов, Калинич устал и сдался на милость назойливых демонов своего подсознания – пошел по пути наименьшего сопротивления. И всю свою дальнейшую жизнь он подчинил этой новой безумной идее.
I
Пустив работу на самотек, Калинич взялся за постановку эксперимента. Не осуществить его Леонид Палыч просто не мог – он шел к нему в течение всей жизни. Но для этого требовались время, терпение и кропотливый труд. Все необходимые детали и материалы были, слава Богу, под рукой – он ежедневно работал с ними в институтской лаборатории. Лучшим местом для постановки и проведения эксперимента была эта самая лаборатория, в которую Леонид Палыч пришел еще юношей, прямо со студенческой скамьи. Что же касается терпения и трудолюбия, то их ему было не занимать.
Компьютерные программы были самым сложным звеном работы. Для их создания требовалось не только глубокое знание самой сути идеи, но и умение формализовать ее и воплотить в виде формул и машинных команд. Программы можно было создавать и отлаживать дома, сидя в личном кабинете у собственного компьютера. Но поддержки в семье Леонид Палыч в этом не находил. Впрочем, как и во всем остальном. Долгое времяпрепровождение в отрыве от самых насущных семейных дел вызывало злость, раздражение и непрестанные упреки со стороны жены. Сыновья с детства привыкли во всем вторить матери. Естественно, работать приходилось, в основном, по ночам, когда жена спала. А дети, слава Богу, были уже взрослыми и жили отдельно – каждый со своей семьей.
Но «клепать железо», то есть создавать материальную часть экспериментальной установки, можно было только в лаборатории, причем в рабочее время. Окружающие видели, что он упорно трудится, но чем он занимается конкретно, мог понять далеко не каждый. Да это, собственно, до поры до времени не интересовало никого. Свою основную работу Калинич полностью переложил на подчиненных и всецело посвятил себя осуществлению задуманного. Он испытывал мучительные угрызения совести, но ничего не мог с собой поделать.
А время шло. Постепенно, невзирая ни на какие препятствия, программные пакеты были созданы и скрупулезно отлажены. Создавать и тестировать их помогала Аня – давняя подруга Леонида Палыча. Она была опытным программистом и единственным в мире человеком, осведомленным о замысле и цели предстоящего эксперимента. Но в принцип действия установки она никак не хотела вникать, как она неоднократно высказывалась, в силу разных причин. Кроме нее никто не был в состоянии вдохновить, поддержать, или хоть мало-мальски понять увлеченного ученого. Она была единственным в мире верящим в него человеком, и только ей мог спокойно довериться Леонид Палыч.
Наступил день, которого Калинич ждал столько времени, к которому упрямо шел, преодолевая множественные сомнения и препятствия. Задолго до обеденного перерыва он сделал последнюю пайку и с облегчением выключил паяльник. Все! Готово! Тьфу-тьфу – три раза через левое плечо! Леонид Палыч откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Только сейчас он почувствовал голод и вспомнил, что уже конец июля, что на улице палящий зной, что с мая месяца не было дождя, что почти все коллеги в отпуске. Да ведь и сам он вот уже девять дней, как числится в отпуске. Но какой может быть отпуск, когда созрела столь грандиозная идея, и так приблизилось ее осуществление?! И если он ее не проверит тут же, немедленно, то непременно окажется где-нибудь в психушке или в кардиологической клинике! А с чего это он уже расслабился? Не рано ли? Нет-нет, надо спешить! Мало ли какие могут возникнуть осложнения. Надо действовать! Проверить, срочно проверить эту необычную и столь многообещающую идею! Ведь даже самая стройная, перспективная, изящная и красивая теория может быть в одно мгновение разрушена до основания одним-единственным, грубым, элементарным опытом.
Калинич встрепенулся, словно ему на голову внезапно вылили ведро холодной воды. Он поспешно собрал оба полукомплекта и подключил к управляющим компьютерам исполнительные блоки с рабочими боксами. Пока коллеги в отпуске, можно воспользоваться их компьютерами. Он счел, что девочка-практикантка и два лаборанта, работавшие с ним бок о бок, будут ему мешать при первом испытании, и, несмотря на зуд нетерпения, решил подождать до конца рабочего дня, когда все разойдутся по домам. Тогда можно будет спокойно провести, наконец, свой долгожданный эксперимент, не привлекая ничьего внимания и избежав всяких ненужных вопросов типа «что?», «как?», «зачем?» и тому подобных. От этого эксперимента зависит все: итог доселе прожитой жизни, самооценка, планы на будущее, дальнейшее благополучие и взаимоотношения со всеми окружающими. Поэтому нервы Калинича были напряжены до предела.
Внезапно Калинича охватило беспокойство и какой-то животный страх перед предстоящим экспериментом. Как перед смертным боем. Дрожали руки, млели икры, перехватывало дыхание. Калинич сделал несколько глубоких вдохов, но в воздухе, казалось, было недостаточно кислорода. Отчаянно колотилось сердце, готовое вдребезги разнести грудную клетку и выскочить наружу. За грудиной нарастала тупая давящая боль, с которой он успел познакомиться лет пять тому назад. «Не хватало еще приступу разыграться! – подумал Калинич. – Как некстати!»
Леонид Палыч полез в карман за валидолом. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, он прикрылся носовым платком, будто вытирает губы, и незаметно сунул под язык огромную таблетку. Раскрыв изрядно потрепанную рабочую тетрадь, Калинич бессмысленно уставился в нее невидящим взором и принялся листать, словно в срочном порядке выискивая какую-то архиважную запись. Наконец, валидол начал действовать, и удушающая боль постепенно отступила. Но Калинич все продолжал сидеть над тетрадью, опасаясь ее возвращения. В голове теснились, наползая одна на другую, тревожные мысли.
Да… Предстоит последний, итоговый эксперимент, который, по идее, должен завершиться успешно и положить конец его треволнениям. Калинич представил себе, как все вокруг будут удивляться его результатам, как его имя прогремит на весь мир во всех средствах массовой информации, как вместе с ним будут радоваться его друзья и близкие, как будут от злости скрежетать зубами завистники и злопыхатели. А уж он…
А что, собственно, он? Сколько раз уже в процессе работы над этой идеей ему приходилось переживать подобные ситуации! И всегда поначалу казалось, что все проблемы решены и остается только сделать последний, решающий шаг. Но почему-то после свершения этого шага ключевая проблема порождала множество новых, которых он никак не мог предвидеть заранее. А финал в очередной раз отодвигался на неопределенный срок. И, едва оправившись от следующего удара судьбы, он упрямо начинал все сначала. Калинич не исключал, что этот процесс может оказаться бесконечным, а идея – принципиально неосуществимой, несмотря на кажущуюся простоту и логичность.
Неужели его снова ждет удар и горькое разочарование? Тогда – полный крах, которого он может не пережить. Сделан ход ва-банк. На карту поставлено все: его официальная работа, престиж как ученого, перспектива дальнейшего пребывания в своей должности и в институте вообще. Пожалуй, у него уже не будет ни сил, ни физической возможности начать все заново. Его с треском вытурят из института, даже не дав доработать до вожделенной пенсии. А дома?.. Какие чудовищные упреки услышит он от жены?.. Что скажут сыновья?.. Об этом не хотелось даже думать.
Интересно, какой же сюрприз готовит ему на сей раз госпожа Фортуна? Неужели эта привередливая барышня снова повернется к нему задом? С одной стороны, Калиничу не терпелось как можно скорее узнать ответ на роковой вопрос: верны ли его теория и ее инженерное решение. И что же таится там, за гранью неизведанного? А с другой – сомнения и страх перед неопределенностью сковывали, парализовали его действия. Но научное любопытство все же брало верх, а остальные проблемы Калинич вытеснил из круга насущных мыслей, загнал в самый отдаленный уголок памяти.
Сегодня Леонид Палыч позавтракал еще в половине восьмого утра, и голод уже ощутимо давал о себе знать. Он выключил компьютеры и направился в столовую, где взял обед из первого, второго и третьего. Но аппетита не было. Он попробовал борщ и тут же отодвинул тарелку. Борщ резко отдавал недоваренной свеклой, чего Леонид Палыч не переносил с детства. Котлета тоже была тошнотворной. Жир буквально тек из нее. Казалось, она состояла только из хлеба и сала. Калинич съел один гарнир, макаронные рожки, и запил компотом. Кое-как умерив остроту голода, он медленно двинулся в свой корпус. Чтобы как-то убить время, оставшееся до конца дня, Леонид Палыч обошел полупустую лабораторию, заглянув в каждую комнату. В стендовой его пригласили на чашку кофе. Потягивая горячий ароматный напиток, сотрудники говорили о политике, о повышении цен, о невыносимой жаре, о море, но Калинич так и не смог включиться в разговор – думал лишь о своем эксперименте. Его мысли гудели, жужжали и вибрировали, перебирая все возможные варианты хода предстоящего испытания.
Поблагодарив коллег за кофе, Леонид Палыч вышел в коридор и принялся звонить по мобильному телефону. Он позвонил жене, сыновьям, невесткам, поговорил со старшим внуком и пожелал ему удачи в предстоящих соревнованиях по настольному теннису. Посмотрев на часы, он отметил, что «убил» всего-навсего чуть больше часа.
Не зная, куда себя девать, Леонид Палыч выглянул на улицу. Было пасмурно, но жарко и душно. Ни малейшего намека на прохладу. Пахло дождем, однако дождь все никак не начинался. Временами поднимался небольшой горячий ветер и начинал кружить в воздухе пыль, проникающую буквально во все щели и складки, сухую траву, бумажные обрывки и прочий мусор. Откуда-то издали иногда даже слышались невнятные бормотания грома.
Леонид Палыч прошелся по коридорам института, забрел в библиотеку и стал рыться в каталогах, выискивая новинки по знакомой тематике. Одни и те же авторы. Набившие оскомину перепевы старого. Встретилось несколько новых фамилий, но рефераты их работ ничего интересного не сулили. Сплошь научный мусор. Читальный зал был пуст. Только две молоденькие библиотекарши просматривали какой-то красочный журнал, то и дело заливаясь звонким смехом. Леонид Палыч взял пару литературных журналов и, полистав, принялся читать какую-то современную повесть. Но он никак не мог сосредоточиться на тексте, и смысл прочитанного все время куда-то ускользал.
В голове роились мысли только о предстоящем эксперименте. Как поведет себя установка? Нет ли промахов в его программах или, не приведи Господь, в теории? Не подведут ли компьютеры? От казусов в питающей сети они защищены источниками бесперебойного питания, но сами компьютеры могут «зависнуть» или сбиться в процессе счета. Да, здесь, конечно, требуется значительно более высокая надежность, чем та, которую гарантируют обычные машины. Здесь, по большому счету, нужны мажоритарные системы с многократным резервированием! При всем при этом сбой может дать что угодно. По закону природы сбоить может все… Калинич попытался прогнать эту мысль. По опыту он знал, что если в ответственный момент думать о законах Мерфи, они не преминут проявиться во всей полноте своей. Впрочем, если идея липовая, то никакая надежность не поможет. Нет, все-таки эксперимент должен ответить на главный вопрос: верна ли его идея? Будто бы все логично, все сходится. Но в реальном мире действуют факторы, которых и духу нет ни на бумаге, ни в компьютерных моделях! Одно дело на бумаге, где все красиво, логично и убедительно, другое – в изделии, в металле. Кроме того, он все время варился в собственном соку. Аня не в счет. Да… Если идея работает в сознании, в мысленной модели мира, это еще не значит, что она окажется работоспособной в действительности. Мир сознания – он полностью под нашим контролем. Там все законы устанавливаем мы сами. А в реальном мире они от нашего сознания не зависят и таят в себе множество подвохов.
Калинич никому не излагал сути своей теории, никто из специалистов его не проверял и не критиковал, ни с кем он не дискутировал. Он постоянно подавлял в себе почти непреодолимый соблазн поделиться своими идеями с квалифицированными коллегами. Но по собственному горькому опыту Калинич знал, чем заканчиваются подобные откровения. Глупцы поднимут его на смех, будут шпынять подначками, насмешками и подковырками, а умные сначала сделают вид, что не придали его идеям никакого значения, но, намотав все как следует на ус, потом опередят его, такого медлительного от природы, и скажут, что давно работали над этим, только держали свои идеи в секрете. И останется он, Калинич, снова в дураках, как это уже неоднократно случалось. Но он видел и оборотную сторону медали: а вдруг ему только кажется, что его рассуждения логичны и уравнения безукоризненны, а на самом деле все абсурдно, глупо и по-детски наивно? Что будет, если эксперимент не пойдет? Что ж, отрицательный результат – тоже результат. Но тогда сколько усилий, размышлений, рассуждений, соображений и поисков лопнет на глазах, как мыльный пузырь! Он этого не переживет – дело может кончиться «дуркой» или кардиологией. Зато хоть измываться над ним никто не будет.
Но если эксперимент удастся… Что ж, тогда можно будет о своей теории заявить во всеуслышание, продемонстрировав ее плоды на практике. Тут уж ни злопыхатели, ни завистники, ни конкуренты ничего не поделают. Против фактов не попрешь…
Леонид Палыч снова вспомнил о неумолимом приближении конца этапа основной работы, и что он уже вряд ли успеет к намеченному сроку даже при самых благоприятных обстоятельствах. Эта мысль кольнула его в самое сердце, и он постарался прогнать ее от себя, вытеснив из памяти начисто. Ну да черт с ним! Если его идея жизнеспособна, то все вместе взятые работы лаборатории по сравнению с нею не будут стоить и ломаного гроша! Но это при условии, что он не рехнулся. Такое дело не то что Нобелевской премией пахнет – это открытие века, а то и тысячелетия. Но вдруг он такой же сумасшедший, как и тот тип, который когда-то морочил голову шефу, ныне покойному академику Шилянскому, утверждая, что может получать золото из мусора? Кстати, кто его знает, а вдруг он и вправду может?.. Да тут от одних «вдруг» рассудка лишишься! Надо решиться…
– Леонид Палыч, сдайте, пожалуйста, журналы. Мы закрываемся! – сказала библиотекарша. – Впрочем, можем разрешить Вам в виде особого исключения взять журналы домой.
– Спасибо, девочки, за доверие. Но лучше будет, если я их сдам, – ответил Леонид Палыч и посмотрел на часы.
Пора. Он вернул журналы и направился в свою лабораторию. Дождя все не было. Оба лаборанта уже ушли, а практикантка сидела со скучающим видом у стола, и, болтая по мобильному телефону, ждала своего шефа. Когда Леонид Палыч вошел в лабораторию, она со вздохом возмущения многозначительно посмотрела на часы.
– Простите, Ниночка, за задержку. Не переживайте. Завтра выйдете на пятнадцать, нет, на полчаса позже, – произнес Леонид Палыч тоном оправдывающегося школьника.
Ниночка только снисходительно улыбнулась: бывает, мол. Небрежно накинув на плечо ремешок модной сумочки, она, не переставая болтать по мобильнику, вышла из лаборатории, плотно затворив за собой дверь.
Ну, слава Богу. Все. Кажется, можно начинать. Для пущей надежности Леонид Палыч запер на ключ входную дверь и включил, наконец, компьютеры. Дождавшись завершения загрузки, он несколько секунд пребывал в нерешительности. «Ну, с Богом!» – подумал он и запустил управляющие программы. Теперь можно включать питание полукомплектов. Он решительно надавил на кнопку сначала на своем рабочем месте, потом на том, что в другом конце лаборатории. Аппаратура замигала огоньками светодиодов, а через некоторое время на обоих мониторах появились сообщения о готовности к действию.
Леонид Палыч открыл заслонку бокса, стоявшего на его лабораторном столе, и стал размышлять над тем, что бы в него загрузить. Под рукой оказался микрокалькулятор, и он, не задумываясь, сунул его в бокс и старательно задвинул заслонку. Убедившись, что второй бокс пуст, запер и его. Теперь можно активировать программы. Леонид Палыч подошел ко второму компьютеру и, глядя на монитор, сделал несколько щелчков мышкой. На экране вспыхнуло сообщение: «Установка к приему готова». Леонид Палыч несколько секунд поколдовал над другим полукомплектом и, получив сообщение о готовности к передаче, со словами «была-не была» кликнул на надписи «Передать». Монитор на мгновение погас, и через несколько секунд томительного ожидания на нем появились веселые «смайлики» и надпись: «Объект успешно передан». Сердце колотилось с такой силой, что его стук, казалось, был слышен за дверью. С неописуемым волнением Калинич подскочил ко второму полукомплекту. Там на мониторе светилось сообщение: «Объект принят».
Дрожащей рукой Леонид Палыч отодвинул заслонку и заглянул в бокс, который несколько минут тому назад был пуст. Калинич едва не лишился чувств, когда увидел, что в нем, как ни в чем не бывало, преспокойненько лежит его микрокалькулятор. Убедившись, что калькулятор полностью работоспособен, Леонид Палыч проверил первый бокс, в который загружал калькулятор. Он был пуст.
Чтобы не упасть в обморок, Леонид Палыч сел на ближайший стул и облокотился на стол. Надо прийти в себя и непременно продолжить эксперимент. Произошло событие, о котором доселе человечество могло только мечтать… Осуществлена транспортировка предмета из одной камеры в другую – так называемая телепортация. Реальная, управляемая телепортация! Боже мой! Опыт перешагнул все границы мыслимого и немыслимого! Перспективы этого изобретения трудно себе вообразить! Человеческое воображение ограничено, и действительность всегда превосходит все ожидания и прогнозы…
От прилива чувств Леонид Палыч изо всей силы часто-часто постучал себя кулаком по ладони и заорал от восторга на всю лабораторию:
– Ай да Калинич! Так ты, оказывается, с самого начала был прав на все сто!.. А сомневался ведь, сомневался до последнего, сукин сын! Тебе всю жизнь не хватало уверенности в себе! Но какой же ты, старый валенок, все-таки молодец, черт тебя подери! Иногда, значит, полезно делать не то, чего от тебя требуют, а то, к чему душа стремится! Да будь ты аккуратным исполнителем указаний начальства – хрен бы ты чего достиг в этой жизни!
Да… Теперь-то уж о нем заговорят!.. Вот теперь все узнают, что собой представляет он – Леонид Павлович Калинич, скромный кандидат технических наук из лаборатории службы времени и частоты! И эти молодые выскочки – новоиспеченные доктора наук – снова заговорят с ним с таким же почтением, как и двадцать лет назад! Жаль только, что ему уже пятьдесят семь… Но ничего, при желании и соответствующем образе жизни лет двадцать, а то и все двадцать пять можно еще творчески потрудиться. Теперь-то к нему будет совсем иное отношение. Он получит в свое распоряжение большую лабораторию, а то и целый институт! Впрочем, зачем ему институт? Хватит с него и лаборатории. Он назовет ее «Лаборатория телепортации», наберет замечательный коллектив, который впоследствии войдет в мировую историю… И сейчас нужно только трудиться, трудиться, трудиться! Пахать, что называется. А мечты – потом. Ведь он всегда был неисправимым мечтателем. Но главную свою мечту он, пожалуй, осуществил. Можно сказать, что цель его жизни достигнута. Неужели он вот так неожиданно вдруг стал первооткрывателем? Просто не верится…
С этими мыслями Леонид Палыч снова принялся за работу. Он попробовал передать калькулятор в обратном направлении. И снова получилось. Радуясь как ребенок, он передавал из бокса в бокс все, что только попадалось под руку: свои часы, авторучку, диктофон, мобильник, компакт-диск, кошелек с деньгами и невесть что еще. Вещи перемещались из одного бокса в другой, нисколько при этом не изменяясь и полностью сохраняя работоспособность. Леониду Палычу захотелось осуществить передачу предметов в другую комнату, и он уже принялся было разбирать один полукомплект, готовя его к переносу в соседнее помещение.
Но тут Калинич вздрогнул от громкого стука во входную дверь. Оторопев от неожиданности, он несколько секунд стоял в недоумении, но потом, наконец, сообразил, что нужно открыть. Его взору предстал вахтер с одутловатым лицом, от которого за версту разило самогоном.
– Вы тут не заснули? – недовольно спросил он. – Пора бы Вам пошабашить и домой, товарищ ученый. А то я Вам электричество выключу. Из-за Вас одного я никак не могу институт закрыть. Вы на часы давно смотрели? Половина одиннадцатого ночи на дворе!
– Извините. Заработался. Все, заканчиваю уже. Конец.
Вахтер удалился, что-то бормоча себе под нос, а Калинич принялся выключать аппаратуру и приводить рабочие места в надлежащий вид.
Опечатав лабораторию, Леонид Палыч спустился вниз и разбудил вахтера, успевшего уже задремать в своей клетушке после непритязательного ужина, основательно сдобренного горячительным снадобьем. Вручив ему ключи и пожелав спокойного дежурства, Калинич вышел на улицу. Было все так же жарко и душно. От пыли першило в горле. Иногда набегали легкие порывы горячего ветра, не приносившего и признака прохлады. На небе – ни единой звездочки.
