Повитуха моет руки, мама Малка льет ей воду из кувшина. Женщины садятся пить чай. Мадам Чернявская кушает с аппетитом:
– У вас такие справные пирожки, мадам Вайсбейн! А что вы даете заместо яиц? Теперь же их не достать…
– Я даю спитую заварку. Получаются немножко темноватые, но тесто держится. А со сдобой беда – дрожжей нигде нема.
– Вы не поверите, но меня научили заместо дрожжей разводить нашатырь.
Лёдя с ужасом смотрит на повитуху и маму:
– Как вы можете! Она там мучается, а вы… Пирожки!
– Слушай, дите, – улыбается мадам Чернявская. – Я в своей жизни невроку пирожков испекла меньше, чем ребятков приняла, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Так что имею полное право спокойно выпить чаю, пока там природа без меня делает таки свое дело…
Ничуть не успокоившийся Лёдя убегает из кухни в комнату, падает на колени перед кроватью и обцеловывает покрытый бисеринами пота лоб измученной жены.
– Леночка, прости! Прости меня!
– За что?
– Ты из-за меня страдаешь!
Ой, дурачок!
Лена с усилием улыбается. А потом резко морщится и вскрикивает.
Немедленно появляется повитуха и гонит Лёдю:
– А ну, погуляй, мальчик, делай ноги отсюда!
Лёдя дремлет на кухне, сидя на табуретке и прислонившись к стене. Рядом тихо бормочет молитву папа Иосиф. Входит мама, и Лёдя тут же просыпается:
– Ну что – ничего?..
– Ничего себе – ничего! – возмущается мама, – Девочка у нас, а не ничего!
В подтверждение ее слов раздается крик младенца. Лёдя несется в комнату, папа ковыляет за ним, на ходу интересуясь у мамы:
– А шо ж ты, Малочка, говорила: если живот уголком – мальчик будет!
– Ой, каким уголком? У этой тощей херувимки живота вообще не было!
Семейство Вайсбейнов выходит из своей квартиры и гордо пересекает родной двор. На руках у Лены – крошечный комочек в кружевных пеленках и одеяле.
Отовсюду на них глядят соседи: и Розочка, и Аня, и мадам Чернявская, и опять беременная Маруся с очередным младенцем у своей неиссякающей груди, и портниха Галина Сергеевна, и, конечно, вечный старичок. Соседи напутствуют новорожденную:
– Зайгезунд! – кричит повитуха.
– Чтоб здоровенькая была, все остальное приложится! – желает Галина Сергеевна.
– Мазлтов! – машет сухонькой ручкой вечный старичок.
– Шоб была красивая, як мама Леночка! – заявляет Розочка.
– Только не такая худенькая, – уточняет жена мясника Аня.
А Розочка продолжает:
– И шоб такая шустрая, як папа Лёдя!
– Ой, боюся, ее муж за цэ спасыби не скаже! – смеется Маруся.
– Та шо ты такое говоришь! – возмущается Розочка. – Ее муж будет из нею счастлив!
Лена слушает соседей, ничего не отвечает, просто тихо улыбается. На лице Лёди тоже блуждает бессмысленно-блаженная улыбка молодого отца, еще толком не осознавшего этот факт своей биографии. Дедушка Иосиф делает спящей внучке «козу». А бабушка Малка поправляет одеяло и ворчит, что ребенку надо прикрыть головку, а то простудится, не дай бог, у этих бестолковых родителей.
Галина Сергеевна крестит вслед уходящее семейство Вайсбейнов.
– Шо вы такое делаете? – удивляется Аня. – Они ж не православные…
– Ай, я думаю, не повредит! – улыбается вечный старичок.
У дверей синагоги Лена бережно передает младенца на руки Лёде. Женщины, как положено, остаются на улице, а мужчины с ребенком входят в синагогу.
Синагогальный служка – шамес – открывает толстую книгу записи рождений и смертей, придирчиво осматривает ее и снимает пылинку с пера ручки. И задает первый вопрос:
– Отец?
– Утесов… – начинает было Лёдя, но под взглядом папы Иосифа осекается: – Вайсбейн. Лазарь.
– Мать?
– Вайсбейн Елена.
Далее шамес производит запись, подсказывая самому себе:
– Младенец женскаго полу… – И задает очередной вопрос: – Имя?
– Эдит, – отвечает Лёдя.
Шамес удивленно поднимает глаза на Лёдю и откладывает ручку:
– Нет такого имени!
– Как нет, есть, – заверяет Лёдя.
– Где есть? У нас есть Циля, Двойра, Роза в крайнем случае… А это что за имя, где оно есть?
– Например, в Норвегии, – упрямствует Лёдя.
– А где это она есть – эта Норвегия?
Лёдя на секунду задумывается и сообщает:
– В Америке.
– А-а, ну если в Америке, тогда можно… В Америке вообще все можно! – Шамес аккуратно вписывает диковинное имя в книгу, приговаривая: – Когда мой дядя Эфраим уезжал в Америку, у него были одни рваные штаны, а теперь у него – миллион!
– Зачем ему миллион рваных штанов? – недоумевает дедушка Иосиф.
Шамес озадаченно смотрит на него. А Лёдя, никого в целом мире не замечая, повторяет нежным шепотом на разные лады:
– Эдит… Дита… Диточка…
И вглядывается в личико новорожденной дочери, словно пытаясь провидеть все, что будет связано с ней в его долгой жизни, – любовь и боль, печаль и счастье.
Глава шестая
«Лопни, но держи фасон!»
МОСКВА, ТЕАТР ЭСТРАДЫ, 23 АПРЕЛЯ 1965 ГОДА
Утесов никогда не состоял в рядах коммунистической партии. Не состоял он и в рядах Ленинского комсомола. Да и самого комсомола в годы его юности еще не было. Но за долгие годы своей деятельности Леонид Осипович спел столько бодрых, призывных, патриотических, в общем – подлинно советских песен, что и партия, и комсомол уже давно и справедливо считали его своим. Вот и нынче партия – пусть несколько запоздало – но все же увенчала его высоким званием народного артиста. А комсомол явился сюда, чтобы поздравить юбиляра.
У микрофона – два типичных комсомольских работника шестидесятых годов: одинаковые костюмы с галстуками, одинаково открытые лица, одинаково светлый взгляд, одинаково белозубая улыбка.
– Дорогой Леонид Осипович! – говорит первый. – Комсомол всегда считал и считает вас своим полноправным и действующим членом!
– Спасибо, не ожидал, – без тени улыбки отзывается Утесов.
Дита слегка качает головой, укоряя неугомонного одесского хулигана-отца.
А второй комсомолец поспешно уточняет:
– Мы, конечно, имеем в виду – почетным членом!
– А-а-а, – Утесов несколько разочарован.
– Мы же понимаем, что вы просто не могли состоять в рядах комсомола в невыносимых условиях царизма.
– Никак не мог, – сокрушается Утесов.
– Но ваши песни всегда были нашими! – продолжает первый. – На этих замечательных песнях выросло не одно комсомольское поколение.
– И не только выросло, – подхватывает второй. – С вашими песнями не одно поколение комсомольцев уходило на труд и на бой!
Взгляд Утесова теряет насмешливость, серьезнеет, заволакивается воспоминаниями…
И кто знает, может быть, звучит в его душе давняя любимая песня:
Дан приказ ему на запад,
Ей в другую сторону.
Уходили комсомольцы
На Гражданскую войну.
ОДЕССА, 1918 ГОД
События в России сменялись с головокружительной быстротой: солдаты возвращались с фронтов Первой мировой, большевики возвращались из эмиграции, царь Николай отрекся от престола, в Петрограде произошла Февральская революция – практически бескровная. Потом грянула революция Октябрьская – уже более кровавая в Петрограде, а в Москве – кровавая ужасно. И началась Гражданская война.
В Одессе революционная организация «Румчерод» призвала одесский пролетариат к восстанию. Рабочие заводов Анатра, Гена, Шполянского вышли на улицы с оружием в руках. Самые горячие события происходили на привокзальной площади – как раз там, где снимала квартиру семья Лёди.
Стрельба начинается на рассвете. Лёдю, Лену и маленькую Диту, спящих в кровати, укрывшись одеялами и пальто, будят раздающиеся за плотно занавешенными окнами взрывы и крики. Родители хватают девочку и бросаются на пол, под окно. Сидят на полу и прислушиваются к происходящему на улице.
Дита тихо плачет. Лёдя устраивает дочь у себя на руках поудобнее, Лена укутывает ее поплотней в одеяльце, Лёдя поет колыбельную песенку. А стрельба и взрывы за окном не утихают.
– Заснула, – шепчет Лёдя.
– Проснется – есть захочет, – вздыхает Лена. – А доктор говорит, ребенку нужны витамины… Апельсины, говорит, хорошо… Какие апельсины, где эти апельсины!
Дита ворочается во сне. Лёдя опять укачивает ее и шепчет:
– Мне обещали три концерта в «Зеленом театре».
– Поговори, может, и меня там возьмут – петь в ресторане.
– А Дита?
– Ну, найдем няньку…
– Нет! – твердо заявляет Лёдя. – Ребенок должен быть с матерью! Поверь, Леночка, я сделаю все…
Его слова заглушаются новым грохотом сражения за окном.
На эстраде «Зеленого театра» Лёдя поет куплеты:
Всюду, где ни глянешь, лишь одно застанешь:
Не жалея сил и денег, все хотят фасон держать.
