У младшей Лаодики широко раскрытые от удивления глаза.
– Мама, дорогая мама! Не узнаю твой нежный прежде голос. Какая перемена в тебе произошла? Чем я обидела тебя? Ты больше не любишь меня? Зачем отправляешь меня в далёкий Кангюй? Наказания нет страшнее изгнания. Жестокая доля! Ссылка горькая уготована для меня! Ведь мы же с тобой, мама, больше не увидимся! Тебе совсем не жаль меня?
Голос срывается. Дева готова разрыдаться.
– Слышала я похожие слова от матери своей, – парирует уверенно Лаодика-старшая.
– И что ты ей отвечала? – Дева вот-вот расплачется вновь.
– Логос небесный желает людям добра. В каждом событии жизни, даже самом мимолётном-незначительном, заключено попечение божественное. Судьбу свою надо принимать без сожалений. Матери честно призналась я в момент расставания: «На корабле семейном буду я кормчим». Не говори про жестокость, дочь. В моих помыслах доброта. Увидь в свадьбе искреннюю заботу о тебе.
– И это и есть твоё наставление перед долгой разлукой? – Дева поражена ответом матери. – Что такое корабль, мама?
– Большое судно боевое с башнями, катапультами, тараном подводным, парусами, гребцами, матросами, абордажным отрядом, а по размерам впятеро больше любого речного.
Бесстрастный Евкратид первым оценил познания супруги. Раздаются громкие аплодисменты. Восхищение меридарха поддерживает и Кастор. Частые мужские хлопки привлекают внимание. Служанка и раб-привратник осторожно заглядывают в андрон.
– Вы звали нас?
– Готова ли трапеза для моего мужа и гостя? – отзывается Лаодика.
– Разогрела вчерашнюю наваристую похлёбку, – радостно вещает кухарка и появляется третьей головой в дверном проёме. – Мяса бараньего добавила для сытности. Хороша похлёбка, хозяин!
Евкратид, Лаодика и «таинственный гость» удаляются, оставляя деву одну в андроне наедине со своими переживаниями.
– Не желаю я дом милый-родной покидать. Бактры любимые, как буду я жить без ваших шумных празднеств? Где я храмы найду, равные вашим? – шепчет Лаодика масляному светильнику. Пламя колышется в ответ. – Ах, если бы я знала заранее, кто этот таинственный гость, укрылась бы в поместье. Пряталась бы искусно в виноградниках и садах. Не нашли бы меня ни за что. Страшусь я варваров. О ужас! Они меня порубят на куски, зажарят и съедят! Нет, сварят в котле ещё живой. О-о-хо! Как избежать мне ссылки в Кангюй? Кто спасёт меня, несчастную? Аттида ненавидит меня. Настроила всех против меня. Стараниями её крепкая детская дружба распалась. Одна лишь Филилла осталась мне верной. Спаси меня, подруга! Не спасёт. Припоминаю, вчера вечером мама отлучилась куда-то надолго. Подозреваю – именно Филилла донесла про фонтан и про птиц. Позабыла про клятвы лучшая подруга. Все секреты разболтала мои. Вот и Филиллы нет у меня. Совсем одна осталась я! Что же делать? Кекроп влюблён в меня. Тогда, быть может, Кекроп поможет мне? Послать бы ему весточку. Где ты, сын Эрехтея? Приди и вызволи меня! Уж лучше быть твоею скромной женой, чем царицей диких варваров.
Размышления переходят в действия. Лаодика берёт из стопки остраконов себе подходящий, вытаскивает из причёски длинную булавку, старательно царапает ею буквы.
– Готово послание к Кекропу. Из дома мне не выйти. Через кого же доставить остракон? Рабыням не до меня, заняты стиркой-уборкой-стряпнёй. Экономка – сущая ведьма, видит всех насквозь, сразу учинит расспросы дотошные, да-а, с ней не договоришься. Передам-ка я… через раба-привратника, дурень он недалёкий, да и читать не умеет. Дам старому служаке два обола. Мигом остракон он снесёт, куда мне угодно.
Глава 4. Откровенности
Кекроп
Днём ранее. Дом Аттиды
– Говори, сын Эрехтея, с чем пожаловал. От тебя приятно пахнет духами. Дорогие? У кого их купил, потом обязательно скажешь. Точно такие для себя прикуплю. – На ложе перед Кекропом возлежит муж благодушный лет тридцати пяти, крепкого телосложения, со странной аристократической причёской – длинные волосы до самых плеч.
– Длинные пряди, как у иной девицы, – ухмыляется себе под нос Кекроп. – Такой тихо проглотит обиду. Можно и не стараться.
– Говори громче, тебя я не слышу. – Муж отправляет себе в рот пару виноградных ягод.
– Молод я для женитьбы, – резко, без пролога, переходит сразу к делу гость. Муж, лежащий на ложе, давится косточками. Громко кашляет. Кекроп, воодушевившись, весело-бодро продолжает: – Родитель мой погорячился. Ни к чему мне жена! Предаюсь часто я возлияниям вместе с друзьями, Диониса радостно славлю в пирушках. Ночами дома не сплю. Не в моих то привычках! Детский плач не сношу я. Визги тем паче. В тягость мне заниматься занятием скучным – несмышлёной мелюзги воспитанием… – Хозяин дома часто кашляет, садится на ложе, лица его не видно, потому как смотрит он на старинное блюдо с виноградными гроздьями. – …Трачу деньги немалые на лошадей, скачки люблю на колесницах, на празднествах следующих буду я колесничим, умело к финишу первым квадригу свою приведу, слава достанется мне! Бактры возлюбят меня! Много будет славных попоек!
Кекроп замолкает. Хозяин склоняет голову ниже к полу. Гость решает продолжить заготовленную речь.
– Трачу время, то малое, что остаётся после пирушек и лошадей, на гетер многоопытных. Ниже чресел сияю пред ними своей наготой. Разве дева невинная может в любовных утехах сравниться с искусной гетерой?! Поговорка бывалых мужей мне известна: с юной женой всё равно что с дикой дикаркой ласкаться. Ни к чему мне жена!
На этом месте хозяин дома отзывается тихо вопросом:
– Как зовут тех гетер многоопытных?
Довольным тоном Кекроп поёт дифирамбы возлюбленной:
– В полис недавно прибыла гетера провинциальная. Никто прежде в столице не встречал такую яркую птицу. Дивного обаяния девица, искусительница, я вам доложу не таясь! Умна, легко-непринуждённо любую беседу ведёт, а как иссякнут слова, так за неё сладкозвучная кифара заговорит. Отдохновение, нега, забытьё! Кассандра имя её, есть и компаньонка Медея, нравом покорным девица. Дорого стоят услуги милой Кассандры. После свидания с ней словно как облако невесомое в чистом небе паришь! Ничего за редкое чувство не жалко. Кто ещё мне подарит наслаждения такие?
Выдержав короткую паузу, Кекроп громко, всё так же бодро продолжает:
– Не хочу я на вашей дочери жениться. Не испил я всех радостей в жизни! Семейная жизнь – в тюрьме заключенье, жена – надзиратель занудный, дети – кандалы на руках и ногах. Деве юной я себя поучать не позволю. Скучная трезвость не заменит веселья попойки! Незачем обременения тяжкие прежде срока терпеть. Мне свобода холостяцкая дорога. Расторгаю помолвку! Извиняться пред вами не буду, как и не буду жалеть о поступке своём…
Аристократ поднимает голову. Кекроп наконец-то может разглядеть разъярённое, бордовое от гнева лицо. Скрипят чьи-то зубы от злости. Муж покидает ложе, разминает руки, как кулачный боец перед боем.
– Недооценил я магистрата, – шепчет сам себе Кекроп. Сам себя увещевает: – Не убоюсь. Бой приму.
– Кто тебя на дерзости надоумил?
Кекроп сжимает кулаки. Громко, во весь голос, глядя прямо в глаза обозлившемуся мужу, произносит:
– Это я так решил, сам, без отца, умом не обижен, не нужен никто мне для отправления воли. Говорю вам – не буду жениться! Духом я твёрд…
Но закончить речь юноше не суждено. Хозяин оказывается очень проворным, длинные одежды не мешают ему сравняться в короткий миг с говорящим. Первым же сильным ударом, справа в челюсть, отец Аттиды заставляет замолчать гостя, а вторым ударом, снизу вверх в подбородок, повергает Кекропа ниц. Оказавшись от ударов в дальнем углу комнаты, Кекроп трясёт головой, сплёвывает на мозаичный пол кровь, пытается подняться. Ему помогает, взяв за одежды, муж агрессивный, подняв, вновь атакует ударом под дых. Юноша складывается пополам.
– Так не по правилам биться! – Кекроп тяжело дышит, тянет время, ищет спасения. – Выйдем из комнаты. Тесно тут! Пространства для боя мне мало. Легко я тебя одолею!
– Не по правилам? – удивляется хозяин дома. – Что-то ты много лепечешь, наглый глупец.
Сильный пинок коленом под зад заставляет Кекропа открыть макушкой головы дверь из андрона, покинуть пределы «тесного пространства» и слегка позже, запнувшись о камень, распластаться во внутреннем дворе негостеприимного дома. Во дворе Кекроп оказывается не в одиночестве – опечаленные женщины заполнили лестницу от первого этажа до площадки второго. Позади лежащего раздаются тяжёлые шаги. Ударом ноги под рёбра приводит в чувство юношу хозяин дома. Поединок не закончен. Не убыл гнев у оскорблённого мужа.
Как только Кекроп медленно поднимается и начинает причитать о «понесённом ущербе в нарядах», так тотчас заполучает звонкую оплеуху по левому уху. Причитания обрываются, юноша бросается на мужа, но нападение его неудачно: магистрат, увернувшись, накоротке наносит удар правой рукой под кадык, а мигом позже, отступив на полшага, пяткой по колену. Кекроп рушится на травмированное колено, стонет громко-протяжно. Воля к сопротивлению у юноши заканчивается, жалобно он молит о пощаде.
Мольбы услышаны. Гостя подхватывают за дорогие одежды, волочат, безвольного, к закрытым воротам. Одежды из тонко выделанной белой шерсти под крепкими руками трещат и рвутся в нескольких местах. Ворота широко распахиваются. Незадачливого Кекропа выпроваживают из дома пинками, под оскорбительные выкрики и игривый пересвист слуг. В довершение несчастий на юношу спускают с цепи пса. Кекропу приходится позабыть о гордости. Подняв подол длинных нарядов, юноша спасается бегством. От неминуемых укусов избитого Кекропа спасают случайные прохожие. Посохами они отгоняют огромного белого пса. Повеса покидает аристократический квартал, сильно хромая.
Днём позже. Полночь. Дом Лаодики
– Мне не веришь?! Лучшему своему товарищу – и не веришь! – Кекроп несёт под полами одежд какой-то объёмный мешок. – Тогда почему с нами пошёл, а, Нис?
– Дай остракон почитать, тогда и поверю. – Нис тоже скрывает что-то тяжёлое под одеждами.
– Не кричите вы оба! – цыкает зло Пандион. – Шёпотом говорите! Или уж лучше и вовсе молчите. Один обход уже повстречали, отпустили нас, на слово поверив, на втором обходе не поверят, досмотрят с пристрастием, найдут якорь, верёвку, и всё – мы пропали. Примут нас троих за воров, в тюрьму отведут.
– Не переживай понапрасну. Откуплю вас обоих от стражи. Я же известный богач. Энкомии6 мне посвящают поэты, – бахвалится Кекроп.
– Деньги и у меня есть. Не уступаю тебе я богатством. Равны мы. Вот только энкомии мне не посвящают, потому как лживая лесть мне противна, – Шёпотом возражает товарищу Нис. – Не об откупе я с тобой говорил, а о репутации. Не хочу прослыть ночным грабителем. От худой молвы трудно отмыться.
– Брань на шее не виснет, – Парирует весело предводитель шествия.
– Только по дружбе с тобой я, Кекроп. – Голос Ниса наполнен искренним сочувствием. – Жалко мне тебя. Лицо твоё опухло. Сколько синяков! Их ты не видишь, но поверь мне – синяки у тебя ужасные. Ещё и хромаешь. Несчастия твои, Кекроп, происходят от колдовства. Как прекрасно мы втроём развлекались до твоей глупости у фонтана! Что было в кувшине, когда ты отпил из него воду? Молюсь Гераклу, чтобы и меня какая-нибудь коварная девица не опоила зельем приворотным. Любви травматичной мне, право, не надо!
– Пришли! – шепчет Кекроп. – За тем домом дом Лаодики ненаглядной.
Предводитель шествия укладывает на мощение якорь, развязывает суму и передаёт Нису остракон.
– Ты шутник, Кекроп. – Нис, повертев в руках остракон, возвращает осколок тарелки обратно. – Ночь же безлунная, факелы мы потушили, как прочтёшь в темноте маленькие буквицы?
– Нис, ты же просил. Я и уважил просьбу твою. Не хочешь смотреть? Ну и не надо! – Кекроп, криво улыбаясь, прячет остракон в суму. – Дева просит вызволить её, в обмен за услугу готова выйти за меня замуж. Это любовь, Нис, против неё невозможно устоять.
– Хватит вам про любовь распекаться! – Пандион подозрительно осматривается вокруг. – Тихо вокруг. Даже псы сторожевые не лают. Странно всё это. А не засада ли нас поджидает за стенами? Быть может, хозяева умелые в рубках, числом больше нас, вооружены до зубов? Слышал я, родитель-де Лаодики муж непростой, чином высоким меридарх, бравый вояка, под ним гарнизоны. При таком важном муже должна быть охрана.
– Меридарх? – переспрашивает удивлённый Нис.
– А то ты не знал! – с издёвкой возвращает товарищу Пандион. – Будем красть дочь главного гегемона Великой Стены Бактрии.
– Нет, не знал. А он утаил от меня! – обижается на Кекропа товарищ. – Кабы знал, кто отец Лаодики, так мирно бы спал в своей кровати. Вот теперь страшно и мне.
– Конечно, страшиться надо. Уж больно могучий противник у нас, – соглашается с Нисом Пандион. – Нас могут убить в переделке.
– Убить? – Нис хватается руками за живот. – Не согласен я на смертоубийство.
– Да будет же вам! Поздно бояться – невеста моя за стеной стоит и слышит ваши трусливые речи, – трунит над друзьями Кекроп, потирает руки довольно. – Вызволим влюблённую деву.
Нис принимается за воровское дело. Отойдя на несколько шагов от каменной стены высотою в два роста, что ограждает владения Евкратида, юноша ловко закидывает якорь за парапет. Подёргав за верёвку, Нис убеждается в прочности зацепа, жестами предлагает Кекропу первым проникнуть во двор дома. Кекроп указывает рукой на больное колено.
– Пожалей меня, верный товарищ!
– Где та граница между дружбой и службой? Ныне я, словно слуга, исполняю твои повеления, – тяжело вздыхает Нис и берётся за верёвку. Сомнения переполняют юношу. – Воры грабят дома ради наживы. Ради чего я рискую собой?
– Ради забавы, Нис! – подбадривает товарища Кекроп. – Будешь завтра собою гордиться.
Нис поддаётся увещеваниям Кекропа, медленно взбирается по верёвке на стену, вот он уже почти у парапета, осталось сделать последний рывок, и ограждение будет взято. Несмазанные ворота дома с жутким скрежетом распахиваются. На улице появляются пять плохо освещённых мужских силуэтов, один из них в экзомисе с тусклым светильником в руке, а у четверых в руках дротики. Лиц вышедших не видно. Друзья замирают в оцепенении.
– Ой! – неожиданно вскрикивает по-детски Пандион.
– Это воры! Гелиокл, Платон, метайте! – зычно командует самая высокая и крепкая тень.
В друзей отправляется дротик. Нис высвобождает верёвку, рушится наземь. Эта неловкость спасает товарища Кекропа. Дротик ударяется по тому месту, где немногим ранее был живот незадачливого «вора».
– Бежим! – вопит в ужасе Пандион. – Убивают! Люди, спасите!
Нис встаёт во весь рост и заполучает по плечу вторым дротиком.
– О-хо! Меня ранили.
Нис хватается рукой за плечо, вслед за Пандионом подаётся в бега. Вдвоём они наперегонки со всех ног покидают аристократический квартал. Кекроп остаётся наедине с пятью силуэтами. Высокая тень раздаёт другим теням дротики. Ласково наставляет:
– Платон, в этот раз тебе обязательно повезёт. Подражай Гелиоклу. Целься в грудь.
Вот-вот возобновится атака. Страх овладевает Кекропом.
– Не бросайте меня! – Позабыв о больном колене, зачинщик ночного визита пытается нагнать товарищей. – Подождите! Я с вами!
Ему в след с насмешкой поёт Евкратид:
– Сладкое яблочко ярко алеет на ветке высокой —
Очень высоко на ветке; забыли сорвать его люди.
Нет, не забыли сорвать, а достать его не сумели7.
Убегающих не преследуют. Три «вора» благополучно исчезают в темноте ночи. Обороняющимся достаются от нападавших богатые трофеи: якорь железный, крепкая конопляная верёвка, кинжал бронзовый в ножнах резных, мешки из воловьих шкур, пара тёмно-коричневых гиматиев из добротного сукна и серебряные фибулы к ним с выгравированными именами владельцев. Ворота дома Евкратида затворяются. Слышатся частые хвалы богам, кто-то в глубине дома женским голосом громко поминает «глупую строптивую деву». «Вызволение» не удалось.
Евкратид
Днём ранее
Оставив Лаодику размышлять в андроне, супруги вводят «варвара» Кастора на кухню. Кухарка разливает половником наваристую душистую похлёбку с кусочками мяса по тарелкам, закончив, покидает помещение. Густой пар поднимается над тарелками.
– Пока остывает еда, расскажу вам про два обряда, через которые я прошёл после сражения под Кангхой, – начинает беседу Евкратид. – В обоих посвящениях инициатором был Кушан. Стадо белых рогатых быков есть у Кангхи. Священное стадо. Личная собственность правителя. Белые быки для меня символ луны. Луна – образ Артемиды. Это мои верования. У кочевников иные боги с иными именами и символами. Кому из них посвящено стадо, мне никто не сказал, я же не интересовался по деликатности.
Так вот, перед самым моим возвращением домой Кушан предложил мне пройти обряд очищения и начала новой жизни. Не смог я отказаться от предложенного, ибо пребывал в полной власти правителя. Привёл Кушан меня к яме рядом с каналом для орошения, над ямой уложено покрытие из сосновых досок. Между досками щели широкие. В покрытии люк. Яму и настил недавно приготовили. Глина ещё не просохла. Я заглянул в яму – глубокая, увидел в яме брёвна-колонны, что поддерживали перекрытие снизу. «Так тюрьмы не делают», – подумалось мне, потому я спустился вниз по лестнице охотно. Никого, кроме нас двоих, не было на том месте. Люк за мной не закрылся, как я того опасался. Остался я ждать. «Что же за обряд будет? Долго ли мне в яме томиться?» Представлялось мне – проведу день и ночь в ожиданиях некого чуда. Ожидания мои не затянулись.
По настилу зашагал бык. «Выдержит ли настил вес быка?» – подумал я в тот момент. «Стой, Евкратид, точно в средине, где камень уложен», – проговорил мне Кушан. Выполнив его указание, оказался я под шеей белого быка, что стоял надо мной. И тут, о удивление, раздались слова молитвы – нет, не богам кочевников, как решили бы вы, но Дионису, трижды рождённому богу. «Быколикий, тебе посвящаю» – то были первые слова из его долгой молитвы. Дивно мне было слышать эллинские песнопения в далёком краю. Всякие сомнения о допустимости для меня чужих обрядов развеялись.
После молитвы на меня посыпались зёрна, потом упал клок шерсти, ну а после Кушан принёс в жертву быка. Рухнул бык на доски. Заскрипели доски перекрытия, но вес туши выдержали. Перерезал правитель Кангюя горло быку, поток крови хлынул на меня через щели. Спустился ко мне в яму Кушан. И стояли мы с ним, обнявшись, как лучшие товарищи, под дождём из жертвенной крови. То было первое действо. За ним последовало и второе.
Поднявшись наверх, принялись мы разделывать тушу без промедления. Ловко разделка прошла в четыре руки. За обсуждением планов дальнейших до полудня мы на том месте от быка оставили только кости и череп с рогами. Мясо, шкуру и внутренности мы сложили в мешки. Некому было забрать у нас лучший кусок, жертвенную шкуру и череп. Ведь жреца с нами не было8. Намеревался покинуть настил я, но Кушан предложил отведать мясо сырое.
Евкратид поворачивается к гостю дома.
– Кастор, скажи, это вы научили Кушана обрядам орфийским?
– Родитель научил обрядам. Я не свидетель тому обучению. Тайное было посвящение, знаю только со слов.
– В память о терзаниях, убиении и поедании титанами вечного бога съели мы с Кушаном жертвенное мясо белого быка. Правитель рисковал жизней своей, проводя эллинский обряд на земле кочевников. Без сомнений, если бы его люди застали нас на месте жертвоприношения, то я бы не сидел с вами сегодня. Это было действо второе. Дружба наша сложилась ещё в первый мой визит. Кушан – человек слова. После битвы мы стали боевыми товарищами. А после жертвоприношения обрели мы кровное братство. Чувства тогда нахлынули на меня. Свежи были переживания от недавнего сражения. Решился я предложить правителю Кангюя брак с Лаодикой. Отказа я не встретил.
– Хотела бы и я с вами вместе пройти обряд очищения. – Хозяйка дома вздыхает с завистью.
Супруги и гость принимаются было за трапезу. В кухню заглядывает раб-привратник.
– Хозяин, простите, что вас отвлекаю. – Раб оглядывается и в сторону громко проговаривает: – Разрешите мне убыть на рынок, со знакомым старинным повидаться?
Одновременно служака незаметно показывает Евкратиду остракон. Гегемону не требуется много времени для понимания.
– К какому знакомому ты хочешь отлучиться? Немедля имя его назови! – властным голосом раздаётся из кухни.
Привратник быстро подходит к столу и осторожно выкладывает перед Евкратидом два обола серебром и исписанный остракон. Содержание секретного послания прочитывается Евкратидом и Лаодикой одновременно. Лаодика, прочтя, прикрывает рукой рот, поворачивается к мужу.
– Оболы возьми себе. Ты их честно заработал, – тихо шепчет Евкратид. Протягивает кухонный нож супруге. – Какова наша дочь! Проучим мерзавца! Допиши здесь вот схожими буквами «в полночь». Заполним её пробел.
– Хорошо же, ступай! Возвращайся до сумерек. Нужен ты мне у ворот, вечером будут гости ко мне, – выкрикивает в открытую дверь меридарх.
Раб выходит из кухни. С супругой и гостем меридарх делится новым откровением:
– Среди многих весомых резонов для брака есть и очень печальный. Брак с могущим соседом надёжно оградит семью нашу от преследований завистливого Деметрия. Знайте, базилевс намеревался по моему прибытию публично унизить меня, лишить всех званий, движимого имущества, дома, клера, поместья. По заключённому браку с династией правителей Кангюя никто не сможет отстранить меня от службы. Отныне ни всесильный Деметрий, ни его брат, безвольный Евтидем, будущий соправитель, не поднимут на нас руку. Позаботился мудро я и о сикофантах. Не вернутся подлые сикофанты в Бактры. Младших гегемонов, что приставил ко мне Дерда-мучитель, по моему приказу люди Кушана казнили в Кангюе. Дочь спасла семью. Хвала юной Лаодике! У нас снова есть будущее.
Лаодика-старшая нежно обнимает супруга. Голодный Кастор молча принимается за горячую похлёбку.
Филилла
Через два дня. Раннее утро. Дом Евкратида
– Уезжаю я в Кангюй, варварам на съедение. Не свидимся больше! Недолго осталось мне жить. Людоеды меня растерзают. Ты довольна, подруга? Не будешь скучать без меня?
– Скажи, чем я гнев твой заслужила? – Филилла искренне не понимает причину недовольства подруги.
Лаодика презрительно прищуривает глаза.
– Признавайся! Да не отпирайся. Это ты рассказала маме про фонтан? – Дева даёт волю злости. Говорит грубо-надменно: – Подраться с тобой я хочу!
Филилла вкладывает три большие тряпичные куклы в руки Лаодики.
– Прими мои дары тебе! Нельзя тебе гневаться перед дальней дорогой.
Лаодика теряет злость, растрогана, внимательно рассматривает подношение.
– Это же твои любимые куклы?! Матери твоей тонкая работа? Ты же их берегла для свадебного подношения богиням. Богини могут обидеться на тебя.
– Берегла куклы, как сберегу чувство дружбы к тебе. Богини не обидятся. Буду им молиться истово за тебя.
Умилостивив подругу, Филилла набирается смелости и быстро на одном выдохе произносит:
– Это я донесла на тебя.
Руки у потрясённой Лаодики заняты дарами. Дева сверкает глазами, но с куклами не расстаётся. Филилла продолжает уже помедленнее:
– Добра желаю тебе. С Кекропом ты будешь несчастна. Вспомни своё первое впечатление о нём. Он полный дурак. Истину сказала тебе. Можешь драться со мной сколько хочешь.
Лаодика прижимает кукол к своему лицу, вдыхает запах материи.
– Пахнут тобою. Роскошный аромат! – С обидой добавляет: – А вот в Кангюе меня будут умащивать мазями из барана!
Филилла охает от удивления. Гнев Лаодики проходит, две лучшие подруги обнимаются на пороге пустой комнаты девы. Филилла плачет на плече у Лаодики.
– Ещё вот возьми нитки и иголки, – вкладывает в ладонь Лаодики маленький мешочек Филилла.
– Зачем мне иголки? – шепчет на ухо Лаодика.
– В куклы драгоценности спрячь, – шепчет в ответ подруге заплаканная Филилла. – Не украдут куклы воры, потому как неудачи приносят краденые игрушки. Меня так мама учила. Нитки я подобрала точь-в-точь, никто новый шов не различит.
– Спасибо за куклы. Я люблю тебя, подруга.
– И я тебя люблю!
– Отъезжаем, Лаодика! Жду тебя за воротами. – Требовательный голос отца спутать ни с каким невозможно.
Филилла неохотно разжимает объятия. Девы целуются. Лаодику подхватывает водоворот из домашних и уносит прочь к крытой повозке.
– Гелиайне! – кричит Филилла. Её голос сливается со многими голосами, тонет во звуках неразличимым. Повозка трогается с места и исчезает. Провожающие следуют за повозкой. Филилла остаётся стоять на пороге комнаты подруги. Оборачивается, смотрит на стаю птиц.
– Вот и лишилась я дорогого мне человека. Буду скучать по тебе, Лаодика. Да пребудет во браке счастье тебе!
Аттида
Повозку встречает у городских ворот небольшой отряд из двадцати всадников-продромов. Евкратид передаёт вожжи от лошадей Кастору. Со словами «Дальше правь ты до Кангюя» покидает место возничего, Кастор занимает уступленное место, с готовностью принимает правление. Евкратид направляется к башне, дабы встретиться с мужем мрачного вида, в серых одеждах, ожидающим кого-то. При его появлении незнакомец приветствует меридарха как старинного знакомого. Между мужчинами завязывается живой разговор. Из повозки выглядывает Лаодика, пользуясь остановкой, присаживается рядом с юношей, любуется полисом.
– Кастор, скажи, тебе понравились Бактры?
– Впервые я вижу город огромный, – неохотно отвечает юноша на вопрос. Нет радости в голосе Кастора.
– И? – допытывается Лаодика.
– Честно признаюсь, не понравились Бактры.
– Что так? – Удивлённая Лаодика оборачивается назад. – Главная улица столицы невероятно прекрасна! Разве тебя не впечатлили нарядные здания, агора, храмы, квадраты кварталов? Нет? Тебе просторы пустые милее? Ну тогда посмотри, всюду люди спешат по делам. Обожаю шум улиц. Как у человека кровь наполняет жилы, так у нас жители дарят энергию великолепному полису.
– Потому и не нравятся Бактры, что много люда собралось. Не вижу великолепия, о котором ты говоришь. Кроме храмов старинных, ничто не удивило меня. В тесноте неприятной живёте. Шумно, дымно у вас, сутолока, гам. Испражнениями пахнет на каждом углу. Если мор разразится, так погибнете разом, всем скопом.
Повозку окружают со всех сторон всадники-продромы. Беседа обрывается. Из-за лошадей Лаодике нечего показывать Кастору.
– Познакомься, дочь, это Макарей, архитектор. Будет строить дворец Макарей правителю Кангюя. Умнейший муж, в дороге будет учить тебя.
Лаодика вглядывается в мрачного незнакомца. Ему лет около тридцати с небольшим, худощавого сложения, лицом с правильными чертами. Муж суровый не встречает деву улыбкой, напротив, мрачнеет. Евкратид отдаёт поручение всадникам. Два продрома покидают лошадей и помогают погрузить в повозку тяжёлый сундук учёного мужа. Лаодика вынуждена ступить на улицу. Пока сундук погружают, один из всадников вручает деве небольшой кожаный кошель.
– Это вам от красивой вдовы.
Всадник на лошади подаётся вперёд на полкорпуса. В открывшемся пространстве на противоположной стороне улицы Лаодика застаёт «красивую вдову» – Аттиду в чёрных одеждах и таком же чёрном платке. Печальная Аттида стоит неподвижно, словно каменная дорожная герма. На краткий миг взгляды двух дев встречаются. Аттида поднимает правую руку открытой ладонью к подруге. Лаодика раскрывает кошель, внутри него оказываются три новеньких серебряных обола базилевса Деметрия. Более ничего нет в кошеле: ни остракона, ни записки на драгоценном папирусе. Лаодика вскидывает голову, но, увы, подруги более нет на прежнем месте.
– Аттида! – шепчет дева. – Как мне жаль…
Запоздало машет рукой Лаодика месту, где совсем недавно стояла подруга.
– Отъезжаем, Лаодика! – нежно обращается отец к дочери. – Сопровожу я тебя до ближайшего статмоса. Секретный есть к тебе разговор. – Удручённая дева поднимается в повозку, утирает частые слёзы. Повозка трогается, дабы навсегда увезти Лаодику из родного города.
Глава 5. Напутствия
Евкратид
Повозка тронулась, городские ворота остались позади. В большой повозке трём взрослым людям тесно, половина пространства занята сундуками.
Меридарх трогает один из сундуков, обращается к дочери:
– Я перебрал без тебя приданое. Ты недосчитаешься многих привычных вещей. Вместо милых безделиц уложил имущество родовое, необходимое тебе в Кангюе.
– Отец, почему бы мне самой не распорядиться моим собственным приданным? – В тон вопроса вложена жгучая обида.
– Движет мной забота о тебе. Опыт меридарха передаю тебе. Поговорим же, дочь, не о скромных утратах девичьего имущества – его тебе восполнит с лихвой твой жених, – а о том тайном знании, что тебе действительно пригодится в далёком краю.
– Ты отправляешь меня к варварам без любимых, дорогих мне вещей! Это очень-очень жестоко, отец! – протестует Лаодика. – Мне будет и без того печально в одиночестве, зачем же мне делать ещё больнее?
– Одиночество? Какое одиночество? – переспрашивает Евкратид.
– Ты, верно, насмехаешься надо мной, опытный родитель? – тараторит Лаодика. – В Кангюе никто не говорит на койне! Вот и безмолвное одиночество! Пытка молчанием меня поджидает. То не замужество, то мои похороны. Грубые варвары будут, как ты вот сейчас, надо мной потешаться. Изведут меня новые родственники придирками, их уклад мне совсем непонятен. Злые они все как один! Приготовляют для меня унижения. Гордость моя пострадает. В служанку меня обратят.
– Лаодика, прошу, успокой пустое треволнение. Плохое отношение к людям порождает и плохие события. Разве я не говорил тебе эту старую мудрость?
– Быть глупо-наивной, отец? Ты это мне предлагаешь? Хороши же твои наставления!
– Наивность? Не про наивность с тобой говорю. Быть наивным в диком лесу, наполненном хищными тварями, смертельно опасно. Говорю про изначальное дружелюбие. Увидь в варварах не врагов, но друзей. Продемонстрируй им открытость и искренность. Это я про Кушана, жениха твоего. Он дорожит доверием. Твой первый шаг навстречу жених оценит. Итак, про беспокойства. Начнём по порядку – койне. Кушан, правитель Кангюя, говорит на койне, разве этого тебе мало? – считает на пальцах меридарх. – Кастор тоже и его отец Филипп – им койне родное… Уже трое владеющих койне из тех, кого я видел в Кангхе. Что же до прочих? Ну так твой бактрийский прочим хорошо будет понятен. Милая дочь, ты не едешь в Кангюй стряпнёй заниматься. Ты не кухарка. Ты не прислуга. И не из прислуги происходит твой знаменитый македонский род. Ты невеста правителя, не тебе самой стирать грязное бельё. Мелочных придирок от властительной арийской родни ты, Лаодика, никогда не услышишь. Кушан – само благородство. Беспричинно в Кангюе никто не обидит тебя.
– Слово мне предоставишь после речи своей? – входит в беседу архитектор.
– Как закончу, так и начинай. – Евкратид явно благоволит Макарею. Меридарх поворачивается к дочери, говорит с ней твёрдо, игнорируя заданный вопрос.
– В жизни я пришёл к тому твёрдому заключению, что где бы ты ни оказался: в Бактрах ли, сокровищнице Бактрии, в Великой Сирии ли многопёстрой или в свободном Кангюе – всюду надо соответствовать ожиданиям людей. При Диодоте соответствовал я ожиданиям деспотичного сатрапа, клялся ему беспрестанно в преданности. Когда он отложился от дел Селевкидов, согласился стать его шпионом в Сирии. Я был юн, очень юн тогда, тебе едва по пояс. Мне было восемь лет. Попав же в Сирию и вступив в корпус пажей базилевса, позабыл про данные Диодоту клятвы и стал лучшим пажом. «Тот самый великолепный красавчик Евкратид» – вот так меня называли в Антиохии. На меня равнялись, мне предлагали товарищество, звали в любовники, мне подражали, для меня были открыты двери домов аристократов Сирии. Вернувшись в Бактрию и застав смену династии, я принёс клятву верности новой династии. С меня не убыло гордости от новых клятв. Приспосабливался я к ожиданиям людей, облечённых верховной властью, потому и уцелел в бурных событиях.
– Как же мне поступать, отец, с личными чувствами? – Дева тянет беседу в иную сторону.
– Личные чувства ты, дочь моя, надёжно сокрой от глаз и ушей посторонних, как я сокрыл сокровища, тебе необходимые.
– Что за сокровища ты спрятал? – Впервые в глазах Лаодики появляется интерес.
– К ним я приду позже, но пока не о них будет разговор, – посмеивается Евкратид. – Как прибудешь в Кангюй, с первых дней соответствуй ожиданиям твоих подданных. Варварами их не называй, слово то наше им хорошо известно вместе со смыслом его, а лучше и вовсе слово то хулительное позабудь. Ни к чему тебе браниться среди незнакомых тебе людей. Ты же не хочешь с первого дня нажить врагов среди новой семьи?
– И какие ожидания у моего жениха? Кем он хочет видеть меня? – Дева приводит в порядок растрепавшиеся волосы, завязывает белую диадему.
– В Кангюе заправляют сарматы. Правитель Кушан их приблизил к себе. Сарматы поставлены Кушаном выше прочих племён в союзном государстве. Равноправие среди мужей и дев лично я наблюдал и в свадьбе, и в сражении, и при похоронах. Выдавали при мне замуж знатную сарматку всем племенем на совете, как у нас лучшего из лучших мужа женят. Свобода – это их самая чтимая богиня. Демократия – стародавняя священная традиция кочевников. Дух у сарматов очень воинственный, девы у них владеют ценным родовым оружием, сражаются в доспехах на лошадях наравне с мужами. А умирали сарматки так же храбро, как и их отцы, братья и мужья. Хоронят знатных сарматок с оружием. Грустный этот обряд я тоже в Кангюе застал.
– Сарматки похожи на легендарных воительниц? – Дева удивлена. Но, несмотря на удивление, демонстрирует познания в истории: – Тех самых свирепых амазонок, что сражались с эллинами при реке Фермодонт9?
– Возможно, Геродот писал об их очень дальних прародительницах, племени савроматов, когда составлял труд свой про Скифию. Но как мне теперь, после близкого знакомства с сарматами, представляется, учёный муж никуда не путешествовал, а позаимствовал нужные сведения от скифов, что пребывали на службе в Афинах. Те же по им одним известным причинам приукрасили и исказили истину. Думаю, никогда не существовало описанного Геродотом племени одногрудых амазонок. Ведь отрезание груди убьёт любую женщину. Какая страшная боль! От такой сознание померкнет. Геродот поверил чьей-то нелепой сказке. Ты только представь себе тот поток крови, что хлынет при обрезании! Не замечал я среди сарматок очень заметной убыли в теле по месту груди. Амазонки – просто красивый миф, повод для наших художников амфоры украсить красивым рисунком.
Истинная правда мифа Геродота в том, что нескончаемые жестокие распри среди скотоводов за скот, их «живое богатство», принуждают общину сообща сражаться любыми руками, имеющимися в наличии, – мужскими, женскими, детскими. От войн проистекает и известная племенная сплочённость кочевников. По-иному скотоводу силами семьи или в одиночку никак невозможно отстоять границы огромных кочевий. И в случае кочевников верно старинное суждение: необходимость – мать улучшений людских! Кир, Дарий, Филипп, отец Александра, Александр проверяли на прочность порядки скифов. Порядки скифских племён уцелели по той причине, что во взаимопомощи скотоводы упражняются каждый день.
По той же необходимости рабство в среде кочевников не возникло. При наличии лошади ограничить свободу раба никак невозможно – подневольные скроются вместе со стадом. Ищи потом в бескрайних просторах беглого вора. Ты поразишься, как и я, увидев впервые зелёную гладь, ничем не ограниченную. Незначительная пушинка – человек в степи. С ветром можно соревноваться на быстроту. Оковы там бесполезны, сам воздух пропитан свободой. Потому-то раб-пастух в степи бесполезен.
Но кто же вместо рабов в услужении у скотоводов? Кто в пастухах наёмных числится? Обездоленные? Нищие подёнщики? Теми вопросами я себе задавался, когда оказался среди кочевников. Выяснилось – нет нищих подёнщиков у кочевников. Денег, монет, нашего мерила благосостояния, степняки не признают. Скот – тоже особенное богатство. Потому как скот принадлежит всему роду, а не отдельному человеку. Пастушество в степи – чтимое занятие, совсем по-иному у нас, в Бактрии. В пастушестве скотоводы проявляют бесстрашие сродни воинскому. Не веришь? Про постоянные распри, помнишь, тебе говорил? Не только волки враги у пастуха.
Их народонаселение совсем молодое, вдвое моложе нашего, стариков среди кочевников почти что и нет, в этом прав Геродот. Будешь ты, дочь, среди подростков находиться. Дерзновенны те подростки. Мужи у кочевников часто отлучаются из дома – в походы или на празднества, потому родовое имущество в несколько тысяч голов скота остаётся под полным надзором женщин. Дерзновенны те женщины. Отлучки мужчин, как мне рассказывали, могут затянуться и на долгие годы. Из военных походов возвращаются не все. Убыль мужей вдвое больше, чем женщин. Потому женщин в любое время – и мирное, и тревожное – у кочевников больше, чем мужей. Опять по-иному, чем у нас! Женщин в наших Бактрах серьёзно поменьше, чем мужей, роды и чаны с едой тому две причины.
Необходимость выживания в степи породила равноправие полов, жриц вместо жрецов, воительниц при родовом оружии, мирных пастушек, стерегущих скот, – нет, не с посохом и флейтой, как у нас, но с луком и топором. Помимо привычных занятий, у кочевников девы обороняют жилища, девы сражаются и умирают в битвах. Говорили мне, что в храбрости женщины кочевников ничем не уступают мужам, бьются до смерти, часто устраивают ловушки, в засадах коварны, на примирение неравное соглашаются с превеликим трудом. По одному сражению с усунями мне трудно судить, правильны ли эти суждения или нет. Простота нравов кочевников очевидна случайному стороннему наблюдателю, то есть мне.
– От чего ты меня предостерегаешь, отец? Ожидают меня свирепые распри? – Дева широко округляет глаза.
– Именно так, Лаодика, – кивает Евкратид, вновь постукивает по стенкам сундуков с приданым.
– Жить мне среди этноса… – Лаодика встревожена, – …как его имя непослушное произносится? Сар-ма-тов?
– Среди дахов и саков скорее. Но сарматов непослушных ты обязательно повстречаешь. Встретишь ты и савроматов. То племя очень старинное, с историей славной. – Евкратид достаёт из сумы странного вида бусы из бирюзы. – Возьми. Это подарок сарматов мне. Пусть сарматы видят, у кого их подарок драгоценный во владении оказался.
Бусы оказываются на шее девы. Ладно сработанный подарок сарматов совсем не нравится деве.
– Большой ли дворец у правителя? – вопрошает хмурая Лаодика.
– Нет дворца у Кушана в нашем с тобой понимании. Дворец правителя – толстостенная цитадель глинобитная на высоком холме, посреди цитадели башня формой крестом, также из глины необожжённой. Сад благоухающий, водоём с фонтаном, зал для пиров, роскошь фресок стен и мозаик пола – всё это благоустройство заменяет властителю внушительный арсенал, собранный для многолетней осады.
Лаодика чуть не плачет от слов отца. Евкратид оборачивается к архитектору, ему и адресует с улыбкой:
– Кушану не требуется новый дворец для молодой жены из Бактрии.
– Что же тогда требуется Кушану? – за Макарея вопрошает Лаодика.
– Осадные машины. Ждёт Кушан прибавления в кочевом населении. То население, числом как имеющееся, правителю где-то надо с удобством разместить. Под удобством подразумеваю травяные угодья. С населением прибудет «живое богатство». Земли соседнего Хваризама малонаселены, пригодны для скотоводства, рек в нём достаточно даже для фруктовых садов. Потому пойдёт Кушан войной на Хваризам. Его кавалерийской армии нужно чем-то очень быстро сокрушить крепкие стрелковые галереи крепостей соседа. Хочет покорить соседа за одно короткое лето. – Евкратид пристально всматривается в Макарея. – Сможешь построить властителю Кангюя тараны?
– Одни только тараны правитель затребовал? Могу и баллисты дальнобойные для него собрать. С моими баллистами осада ещё быстрее пойдёт. – Мрачный Макарей уверен в себе. – Ресурсов необходимых в Кангюе должно быть в избытке: рабочие руки, жилы, дерево, металл – вот что мне от правителя нужно. Расчёты математические – моя часть работы.
– Тараны тяжёлые мощные просил он, разборные, годные для перевозки, под навесом от стрел, на колёсах, движимые воителями в битве или волами на перегоне до стен. Но ты и баллисты ему предложи. Вдруг в степи будет битва. – Евкратид поворачивается к грустной дочери. – Теперь понимаешь, каким ожиданиям ты должна соответствовать, Лаодика? – Евкратид снимает портупею с ксифосом, вручает недоумевающей деве.
Лаодика принимает дар с вопросом:
– Ты предлагаешь мне стать воинственным мужем, отец?! Я всего лишь застенчивая дева. Робка я. Я и кричать не умею. На мужей уж тем более. Зачем мне оружие?
– Ты познаешь войну, Лаодика. Будь же готова увидеть жестокое насилие. Кровь человеческая пред тобой разольётся рекой полноводной. Не трусь. Бейся, не смиряйся волей чужой, не повинуйся слепо судьбе. Доблесть яви подданным, будь им достойным примером. С гордостью носи мой ксифос! Никогда прежде меня не подводил в схватках родительский ксифос. Так пусть и тебя он живой оградит от бесчестия! Будь же как бравые духом сарматки, драгоценная моя Лаодика. Одевайся как они, думай как они, поступай как они – тогда достигнешь благополучия в Кангюе. Это моё тебе напутствие.
