Кошельков присел на корточки перед ним. – Я же тебе говорил, что подвал теперь мой? Ты же мне его продал?
– Помоги мне, Яша… Бес попутал…
– Поживиться хотел? Вот только у меня такие фишки не проходят. Убедился?
– Убедился…
– Кому еще говорил про подземелье?
– Никому, ей богу! Даже Настене ни гу-гу… Помоги…
Яшка достал наган. – Бог поможет.
Когда Кошельков вернулся в дом, он сел за стол и сразу же залпом выпил стакан водки. Настена, стараясь держаться через стол от мрачного сожителя, сообщила ему о своем решении. – Если папаша не вернется, я одна здесь жить не буду…
Яшка остудил ее пыл, сказав сквозь зубы. – Будешь… Попробуешь свалить, из-под земли достану. – Он налил себе еще водки, выпил. – Ты мне здесь нужна.
Декабрь 1918 год. Москва.
Елизавета Николаевна, подложив дощечки в топившуюся печь-голандку, оглянулась на звук открывшейся двери. В комнату зашел запорошенный снегом Андрей с котомочкой в руках и радостно сообщил. – Я картошки немного достал, правда, подмороженная, но ничего, сойдет.
– Хорошо, а то на ужин совсем ничего нет кроме хлеба.
Андрей разделся и спросил у Елизаветы Николаевны. – А Оля где?
– На квартиру пошла за гравюрами. Может, удастся обменять на еду.
– Ничего, немножко осталось продержаться.
– Это немножко тянется уже полгода. Кошельков бандитствует, и не прежняя власть, и не нынешняя ничего с ним сделать не может…
– Я не про то. Нас с Сашкой Малышевым на службу взяли. Правда, пока стажерами. Паек теперь буду получать.
– Это куда же ты устроился?
– В Ч.К.
– Ой, господи…
– Ничего, служба, как служба. Мы с Сашкой еще Кошелька поймаем.
В комнату зашла грустная Ольга. Мать заметила ее состояние. – Оля, что-то случилось?
– Весь дом реквизировали анархисты.
– Что значит весь дом?
– Всех выселили. И Коршуновых, и Полетаевых… Всех…
– Что же за жизнь такая пошла… Ничего не осталось, ни жилья, ни вещей…
Ольга обняла мать и попыталась утешить. – Ничего, мама… Продержимся. Рано или поздно все нормализуется.
– И от Мити ни слуху, ни духу. Как уехал к этому старцу… И с чего его туда потянуло? Ведь еще и здоровьем слаб после того…
Андрей неумело попытался прервать неприятный разговор и перевести его на другую тему. – Картошку будем варить?
– Будем…
Кошельков и Сережа Барин сидели в трактире, среди клубов табачного дыма, в углу за столиком, рядом с дверью на кухню, откуда время от времени выбегали официанты. На эстраде гармонист в алой рубахе исполнял. – Мы ушли от проклятой погони, перестань моя крошка рыдать. Нас не выдадут черные кони, вороных им теперь не догнать…. Публика в заведении была колоритная и самая разношерстная. По большому счету, в основном, уголовники. Среди одной, из гулявшей тут кампании возникла драка. Один из дерущихся выхватил маузер, но ему вовремя задрали руку вверх и выстрелы ушли в потолок.
Яшка и Барин не обращали внимания на происходившее. Сережа вальяжно крутил в руках стопку с коньяком. Кошельков с жадностью налегал на еду, одновременно продолжая разговор. – Не пойму я тебя, Сережа. Зачем нам нужен этот Ковалев? Фарт катит, сармака хватает.
– Фарт не вечен. В Москве ЧК уже многих фартовых ребятишек к стенке поставили.
Кошельков философски заметил, – все под богом ходим.
– Я с ним в пятнадцатом в Варшаве пересекался. Очень серьезный господин. Он весной с правительством из Питера сюда перебрался.
– Так он что, с красноперыми?
– В совнаркоме крутится. Нам то какая разница. Ему нужны деловые. Послушаем, с нас не убудет.
– По мне, так он сто лет не нужен нам.
– Фартовое время заканчивается. Я к чему все это говорю? Надо сделать несколько толковых дел и рвать отсюда…
– Куда?
– В Париж. А он нам в этом поможет. И добро туда переправить, и самим свалить… А вот и он.
К ним через зал уверенной походкой шел Ковалев. Подойдя, он присел за столик и внимательно оглядел налетчиков
– Добрый вечер, господа… Или товарищи?…
Кошельков в свою очередь, тоже оценивающе осмотрел Ковалева. – Ты давай фу-фу не разводи. Толкуй, что надо от нас?
– Ну что же, перейдем к делу. Меня интересует нож византийской работы. Он Вам господин Кошельков хорошо знаком.
Кошельков с появившимся интересом вопросительно посмотрел на Ковалева, который, выдержав паузу, продолжил. – Да, да. Именно тот самый, который вы должны были доставить барону Корту.
– Тот ножичек тю-тю.
– Бесследно он исчезнуть не мог. Я так думаю, он осел в чьей-то коллекции.
– Предлагаешь мне расклеивать объявления на столбах?
– Чувство юмора это замечательно, но есть и иной вариант. Я даю вам наводки на антикваров. Все ценности ваши, а, меня интересует только нож.
– Ты думаешь, что без тебя не найдем, где рыжье и капуста есть?
– Думаю, найдете. Но кроме информации, я обеспечу возможность вам уехать с добычей в Европу.
Барин поддержал предложение Ковалева. – Ну, что? По мне, так в цвет… Чем в слепую тыркаться…
Но его грубо одернул Кошельков. – Помолчи.
Он спросил у Ковалева. – И что в том ноже такого, что всем он нужен?
– Нравится мне старое холодное оружие.
– Особенно, если оно из склепов… – Добавил Яшка с сарказмом.
– Но хочу вас, милейшие господа разбойнички, сразу предупредить, что обо мне, кроме вас двоих, не должен знать никто из вашей шайки.
– Фраерок! А ты не слишком ли нагло себя ведешь? Ты знаешь кто я такой?
Ковалев с полным равнодушием, глядя в сторону эстрады, произнес. – Знаю. Ты бандит и налетчик.
Кошелькова все больше и больше раздражало полное равнодушие к его персоне и отсутствие страха у Ковалева. Он наставил свой наган на него. – Сейчас я продырявлю тебя. Уж больно ты борзый, мне такие не нравятся.
Ковалев брезгливо отодвинул в сторону тарелку с селедкой, облокотился одной рукой на столик и преувеличено спокойно, глядя в упор на Кошелькова, произнес.
– Господин Кошельков, Вы же проходили обучение у барона Корта. Вы за последнее время забыли, что профессионалы готовятся к встречам. Особенно, если ее итог непредсказуем.
– Ну и…
– Ты не успеешь нажать на курок, как со своим стулом взлетишь к потолку. Заряд там небольшой, но полетать придется.
В это время в кабак ворвались чекисты и красногвардейцы. Два матроса с винтовками остались у входных дверей. По залу быстро стали рассредоточиваться человек десять в шинелях и кожанках. Среди них огромным ростом выделялся чекист в кожаной куртке, перетянутой портупеей. Немного запоздало раздались визги и крики.
– Облава! Шмон!!! Лягавые!!!
Чекист, пытаясь перекричать гвалт, охрипшим голосом крикнул. – Всем приготовить документы! При сопротивлении будем стрелять без предупреждения!
Ковалев, заметив, что Кошельков настроен агрессивно, и готов стрелять, что бы прорваться, тихо произнес. – Сиди спокойно и не дергайся… Робин Гуд…
Яшка, подумав, убрал пистолет. Мимо них под прицелом наганов два чекиста вывели мужика со свирепым лицом и поднятыми вверх руками. Кошельков заметно нервничал и косился по сторонам. В это время к ним подошли матрос, перепоясанный пулеметными лентами и здоровенный чекист, который обратился к кампании.
– Попрошу предъявить документы.
Ковалев достал из внутреннего кармана бумагу, и, протягивая ее чекисту, сказал.
– Вот мой мандат, а эти товарищи со мной.
Чекист, ознакомившись с документом, вернул его назад и заметил.
– Вы, товарищ Ковалев, как работник Совнаркома, нашли не лучшее место для посиделок, здесь, как правило, собираются бандиты и налетчики.
Ковалев не стал спорить и, улыбнувшись, согласился, – хорошо, мы это учтем.
В это время недалеко от них началась драка. Чекист и матрос бросились в ту сторону.
Кошельков не обращал внимания на происходящее вокруг, он находился под впечатлением от действия мандата на чекистов и уже более благожелательно обратился к Ковалеву. – Мне тоже хотелось бы иметь такую бумагу.
Тот продолжил разговор, как будто между ними не было никаких разногласий. – Я постараюсь вам сделать удостоверения сотрудников ЧК. Ну, так, что? Договорились?
Яшка, выдержав паузу, через силу произнес, – договорились.
– Вот и чудненько…
Когда Ковалев, не попрощавшись, встал и ушел, Кошельков, раздраженно выпил рюмку коньяка и обратился к приятелю. – А он мне теперь еще больше не нравится! Как он мог узнать, что я буду за этим столиком и сяду именно на этот стул?
Потом, посмотрев вниз, Кошельков встал, перевернул стул и внимательно его осмотрел. С удивлением обнаружив, что под стулом ничего нет, он со злом ухмыльнулся. – Блефанул, а я и повелся.
5 января. 1919 год. Москва.
Сообщение об ограблении профессора университета Трифонова Матвея Григорьевича поступило рано утром. Дежурный по ЧК разбудил Кравченко, остававшегося ночевать в кабинете, чтобы не тащиться домой, в Хамовники, когда еще было темно.
–Семеныч, вставай. Звонила баба, ее хозяина грохнули и вроде как все вынесли. Надо ехать.
– Куда? – Кравченко совсем не хотелось вылезать из под овчинного тулупа, которым он был укрыт. Он как мог, старался расспросами оттянуть время.
– Это на Остроженке, дом Коновалова, двухэтажный, почти рядом с монастырем.
– А что, кроме меня никого нет? Я собирался с утра в Сыромятники на лабазы ехать.
–Дежурная бригада еще из Алексеевского не вернулась, там ночью налет на артельщика был.
– Так все равно еще никого нет. Что я один туда поеду?
– Стажеры в дежурке сидят, Чернышев и Малышев. Забирай их и дуй на место, или будешь ждать, пока Мартынов появится?
– Иду, иду,… разнылся.
Кравчук сел, старый диван, обитый кожей, жалобно застонал под ним. Как же не хотелось вставать и тащится по морозу на Остроженку. Киморнуть бы еще хотя бы полчасика, досмотреть сон про родную Полтавщину, утопающую в садах. Да и с женой Катенькой до конца в этом сне не доворковали.
Мрачный Кравченко в дежурке рыкнул на стажеров Малышева и Чернышева, которые горячо спорили, когда наступит окончательная и бесповоротная победа мировой революции, в следующем году или буржуи смогут пожировать еще пару лет. Уже на выходе им встретился Попов Мишка, как и Кравченко, бывший балтийский матрос. Его тоже взяли с собой, уже от дверей, предупредив дежурного, чтобы того не искали.
Так с плохим настроением Кравченко со своей компанией прибыл к дому с лепниной на фасаде. У крыльца уже толпились любопытные граждане из соседних домов, обсуждавшие творящиеся в Москве беззакония и полную беспомощность нынешних властей. Они замолчали и расступились перед прибывшими представителями власти в бушлатах и потрепанных тужурках. По лицам граждан было видно, что они достаточно скептически относятся к надежде, что вот такие обтрепанные, полуграмотные представители смогут навести порядок не то, что в стране, даже в городе.
