– Это как же так?
Он смерил взглядом собрата и с размаху смазал тому по затылку. Асмунд вскочил, качнулся, бросился – кубарем два тела скатились в реку. Вода остудила. Сплюнув кровь, Свенельд прошептал:
– На колу из зада в рот…
– И не за то, что скверна, – прибавил Асмунд, – а что девку про…
***
На тёмной ночной листве белыми брызгами – лепестки вишни. Их смыло ливнем с ветвей на всё вокруг.
– А душисто как, страсть! – Хельга сжалась под широким плащом.
Его набросил ей на плечи Малко. Они сидели над рекой среди вишен и встречали рассвет. Он пока лишь выбелил восток, но ещё не тронул багрецом горизонт. Ночь держала власть. Ливень был коротким, и только освежил запах земли в пыльце.
Малко сидел рядом на бревне. Он робел тронуть её слишком горячую кожу. Несколько раз это было случайно – когда накидывал плащ, чтобы не замёрзла, когда давал руку перейти ручей. Ещё снял с её шеи комара. Рука горела от жара мокрых волос, до которых коснулся.
Ему самому недавно исполнилось шестнадцать. Он ещё не знал женщин, а Хельгу трогать не смел – она, конечно, уже могла иметь детей, и пахло от её мокрой косы по-женски – сладко-горькой смородиной. Но то не корень врастал в чернозём, а два крыла шуршали в листве.
Он подвинулся к ней вплотную, приобнял.
– Ты знаешь, кому я венчана? – спросила она, чуть отпрянув.
– Кому же ещё? Кто княжьего сына затмит? – уверенно спросил Малко.
– Только сам князь. Господин Великий Киев.
– А ну смеяться, – он легонько толкнул её локтем.
– Да не смеюсь я. Ведут меня к нему.
Хельга впервые прямо посмотрела ему в глаза. Два мокрых огонька в лунном свете.
– Ну и что? – он отвёл взгляд и мотнул ещё не обритыми на мужицкий манер кудрями. – Будешь моей, я его сюда не пущу. У нас своя земля, да свой народ. Придёт время, и Олегову дань смахнём!
Говорил Малко это так, будто завтра сам собирался идти копьё ломить на Киев. Хельге этот буйный норов был по нраву.
– А ну если разлюбишь?
– Что ты!
– У вас у князей по десяти жён, а я простая, не боярская – зарежу их всех или сама зарежусь.
Он взял её за плечи и тоже долго поглядел в глаза.
– Люба ты мне, Ольга. Одна люба на всю жизнь будешь. Княгиня Ольга будешь.
Смущённый смех перерос в негодование. Она отпрянула от него по шершавому бревну.
– Себе не хозяйка я что ли? Там князь, тут князь… Против вас поди попробуй!
Они посмеялись вместе.
– Неволи нет, – упрашивал Малко, – отвернёшь меня, лети зегзицей. Только я-то иссохну, меня-то не станет. А коли князя не станет, и люда его не станет. Всё племя древлянское помрёт. Вот к чему твои отказы ведут.
Хельга снова усмехнулась.
– Чего ж ты? – хмурился Малко.
– А смешно ты меня назвал – Ольгой. Оль, – пробовала она на вкус новое слово, – Оль-га. Громко так.
– По-нашему это, по-славянски, – отмахнулся он, – ну а ты не уходи от прежних слов. Неволить тебя не хочу. А только запала ты мне в душу…
– Что ещё за душа такая?
– Говорят так у нас. Не варяжское это слово.
– Душа, – повторила Хельга медленно и тихо.
В ответ ей из сырой рощи с того берега пролился соловей. Ручейком просочился в шелестах мрака, и всё затихло перед ним. Звенели звёзды, хвоя, блеск воды – по ним скользила трель, и собиралась лучом золота меж бровей. Распускала думы, умиляла и баюкала. И кто слышал её, еле заметно менялся в лице. Что-то в глазах, что говорило о жизни этой самой души.
– Соловей поёт так красно от того, – после долгого молчания шепнул Малко, – что не помнит прошлого. Что спел, того уж нет, всегда по-новому. А новое выходит свежо, и не ждёшь его. Дивен птах удивлением. А душа дивом жива…
Малко не успел договорить – ощутил душистый поцелуй в щёку. Не было слаще мига в его жизни.
Хельга протянула ему белую ленту, что повязал ей старый жрец. Много услышалось в этом жесте. И Малко поцеловал её плечо в кожу плаща.
Страшный свист оборвал соловьиную трель. Малко схватил Хельгу и повалил за бревно.
– Стрела!
Сердце колотило в горле, а ночь-предательница сняла чёрный покров, уступая рассвету. Снова просвистело. Глухой стук в ближний ствол – воткнулось острие.
– Кажись, крикнул кто-то! – ответила Хельга. – Будто стоны там. Ранили кого!
– Ползи вниз. К реке. С нашего берега стреляют. К обрыву надо…
Они сползли к песчаному скосу. Малко пробовал спуск по сосновым корням, что торчали из отвесной стены над рекой. Точно веревочная лестница плохого мастера.
Но снова полилась трель соловья, будто и не было ничего. Страшная в своём безразличии песня. Убьют тебя или нет, а соловей будет петь одинаково.
Но эта трель была той нитью, по которой душа Асмунда нашла ход обратно из навьего мрака в мир живых. Варяг привалился к широкому, как стена, стволу липы. Даже такое укрытие не спасло его – в плече торчало древко стрелы. Конопляный отвар, выпитый им недавно, действовал – он почти не чувствовал боли, только неловкость движений. Рука слушалась с запозданием и казалась неподъёмной.
Он отложил свой короткий мадьярский лук, здоровой рукой обломил конец древка, попытался вытащить наконечник, и тут простонал от боли – наконечник был явно широким и с лёгким винтом. Вонзаясь в плоть, такой разрывает её по кругу и закапывается, точно гарпун. Вытащить его можно только продавив насквозь ту часть тела, куда попала стрела.
Конечно, бывалый воин Асмунд уже терпел раны стрелами. В былые дни он хорошенько заливался брагой, пока боль не затуплялась в пьяном дурмане, и тогда корчевал кровавые пни. Конопля лишь немного помогала, и скорее взвинчивала нервы – тысячи мыслей неслись отчаянно.
Как это могло выйти? Его задумка сорвалась. Кто-то следил за ним, и теперь выстрелил сам. Попал в него первым. А ведь план был отменный!
Высмотрев и выспросив следы Хельги и Малко, он пробрался сюда, к реке и засел в корнях старой липы. Отсюда были видны силуэты двух любовников. Асмунд долго не мог разобрать, кто из них кто, пока Малко не встал и не снял с себя плащ. На фоне светлеющего востока Асмунд рассмотрел широкое стройное тело княжича. Не оно должно было стать мишенью. Асмунд собирался убить Хельгу.
Прекрасный повод навлечь на древлян гнев господина Великого Киева! А когда людоеды поймут, чем псина пахнет, тут князь древлянский своей дочерью и откупится. Отдаст её в Киев за порченый товар, а то и сразу двух дочерей отдаст. Ингвар вряд ли откажется – бояре и дружина захотят союза племён, уж коли никого из иных княжон не выбрал малец. А Ингвар бояр и дружину слушается, как отца родного Рюрика, которого не знал… Возьмёт древлянку, а при дворе его оной древлянки тётка живёт к тому же. Янка рыжеволосая теперь часто с Ингваром думы думает, он её даже боится. Люди вообще неизвестного боятся. Она вроде и баба, а воин. Вроде и собой не дурна, а только шрамов на ней больше, чем серёг, да бус. Древляне дел киевских дичатся, зато весьма расплодились – дружину будет из кого созывать. Печенеги-то у ворот…
Лишь бы эту Хельгу – без роду без племени, – убрать с пути!
Всё это обдумывал Асмунд у липы, поигрывая тетивой, целясь в тёмный холмик девичьей головы. Ливень прошёл, и в прозрачном воздухе он ясно увидел цель. Натянул тетиву, забирая воздух и уже готовился сделать выдох, на котором лучник всегда делает выстрел, как ощутил хлёсткий удар в бок.
Кто-то опередил его самого выстрелом. Он отпустил тетиву раненой рукой. Стрела его полетела мимо цели. В тот миг Хельга уже лежала на земле, укрытая Малко. Затем разум помутился, Асмунд полез за топором, но не успел достать его и упал в бугры корней.
Трель соловья отрезвила морок. Следом пришла жгучая боль. А потом и удивление – как это он ещё жив? Тот, кто стрелял в него, не пришёл и не добил, не снял дружинного браслета, чтобы потом обличить его перед честным людом Искоростеня.
Он пробирался через утренний сумрак, шатаясь, истекая кровью, но не отпуская мысль. Словно тяжёлой думой хотел поддержать телесную силу, не свалиться в бреду.
В него стреляли не люди Малко. Те бы не оставили его в покое, а принесли бы в Искоростень на княжий двор. Но кто же тогда? А самое обидное, что сорвался выстрел, и что оборванка сбежала!
Когда показался шатёр его отряда, Асмунд уже бредил. Какие-то красные собаки путались в ногах. Он кричал на них, пытался пнуть ногой, и криком разбудил Свенельда. Тот подхватил раненого под здоровую руку и отволок к шатру. Там перетянул кровавый ручей ремнём, обжег рану калёной на костре сталью. Асмунд снова забылся обмороком. Крови из него вышло с полведра.
После ночи Семика было всякое – и драки тоже. Иных находили забитых до смерти, иных – упитых вусмерть. Прежде говорили, что без крови нет праздника. Теперь стало не то, и на убитых обращали глаз. А уж если дело касалось гостей, могло дойти до княжьего стола.
Слухи пронеслись по Искоростеню быстрее, чем взошло солнце. Молодые гридни после ночных гуляний вернулись в стан с девками. Одна из них, уходя с тёплого ложа, на котором всю ночь боролась с полянином, заметила Асмунда. Испуг для бабы, как говорили в Киеве, что полено для печи. А уж тем более, когда в избе ещё три сестры.
Свенельд шёл к реке умыться. Голова гудела, руки тряслись и по локоть были в крови Асмунда. Роса на траве казалась тьмою глаз, следящих за ним.
– Варяжич! – окрикнули его.
Свенельд тут же озлобился на себя, что не взял оружия. Позади стояли четверо древлян. Но топоры висели на поясах – нападать не собирались.
– Умойся, да пойдём. Князь тебя ждёт.
– На что ж ему? – спросил Свенельд.
– Слышно, человека твоего ранили. У нас рядиться надо. Жрецы, говорят, вчера вас очистили… а всё равно кровь пролилась. Посмотрим. Если то дело чуров, – древлянин осенил себя громовым колесом, – значит, очищение не удалось. Придётся решать.
– Да нельзя нам у вас оставаться. Господин Великий Киев ждёт.
– То уж князю решать, не мне.
Сложив руки на груди, они принялись ждать, пока Свенельд выкупается. Студёная вода вернула ярый дух. Свенельд понял своё положение, и ответственность княжьего сына за исчезновение Хельги. А уж рана Асмунда сказала ему куда больше того. Обтеревшись рубахой до красной кожи, он хлёстко оделся, и пружиной двинулся вперёд дружинников. Он шёл нападать.
И только попросил зайти в его стан – прихватить обломок стрелы.
Князь Воеслав принял его в тереме, лёжа на пуховой перине. Он не гулял эту ночь, а пытался уснуть. В последний год сон никак не давался ему. То мучали боли в спине, то кошмары, а намедни одышка чуть не убила. Он перестал дышать, и только кошка, что жила в его хоромах, разбудила его, почуяв близкую смерть хозяина. Тогда-то князь оценил подарок касожских купцов из Хорезма. Зверёк, не убегавший в лес, да ещё и охочий до ласк стоил князю двадцати рабов и мешка бобровых шкур. Этот зверёк теперь спас ему жизнь – лёг на неподвижную грудь и лизал в нос и глаза, пока Воеслав не очнулся.
Свенельд оглядывал низкие, крытые дранкой избушки с резьбой конских голов, и терем князя – грубый сруб без сеней и клети, крыльцо в две ступени. Древляне и впрямь дичатся нового. А ведь ходили с Аскольдом на Царьград! Казалось бы, могли привить себе ромейскую тягу к роскоши.
Внутри пахло мочой и мёдом – Свенельда на больную голову едва не вывернуло. Воеслав полулежал на постели. Мех укрывал его грузный живот и ноги, а сморщенная грудь в дубовых шрамах и руки были голы. Он не собирался вставать сегодня и лениво тянул с блюда куски жареной тетеревятины.
При виде княжьих особ у Свенельда всегда загорались глаза. Это было врожденной чертой, и за то его особо ценил Ингвар – в этом блеске таяли сомнения в своей княжьей силе. Воеславу такой взгляд тоже понравился. Последнее время древлянская дружина не чтила его приветом – молодняк сторонится видов старости. Она напоминает им о неизбежном конце удалого веселья.
– А! Норманны, – Воеслав указал обглоданной костью на скамью, – садись. Ты хорошо одет, хорошо откормлен. Кому служишь?
– Господину Великому Киеву.
Воеслав грузно вздохнул. Отёр сальной рукой лысину.
– Знатные, стало быть. Я Воеслав, сын Всеслава. Княжу тут уж столько лет, что не помню. А, впрочем, – он прикрыл глаза начал загибать пальцы, – Катая, дядю моего, убили на пути сюда из Царьграда много зим назад. Мне тогда было, сколько тебе. Да, я тоже такими глазами глядел на князей. И вообще ты мне напоминаешь меня сопливого.
Свенельд тронул пальцами пол.
– На княжий престол абы кого не сажают. Я Свенельд, сын Свена Рыжего. Роту давал Ингвару, и служу ему здесь.
– Ну! – Воеслав усмехнулся и закашлялся, звучно испустил газы и отпил из чаши. – Этот новый посадник Олега.
– Хельги умер в Ладоге, князь. Теперь Ингвар княжит вполне сам.
– Олег Вещий приходил сюда дважды на полюдье. Уводил наших мужей. Я лично выносил ему куниц. Терпел унижения ради жизни своего племени. Олегу мил был Киев, а нас он не любил и резал несогласных.
– Он хотел соединить племена вокруг русов. А Ингвар продолжит его дело. К чему вам противиться?
– А на что нам власть русов, Свенельд сын Свена Рыжего? Чуры наши жили здесь и никому дани не платили. Разве что дрались, так это дело мужей – драться! А не серебро носить.
– Теперь всё поменялось, князь. Степь носит орды, Карл – папскую власть, а Царьград хочет свергнуть наших богов. Со всех сторон кощуны. Хельги Вещий дал вам свой щит. Свою охрану от степняков, карлов и ромеев.
– И ты думаешь, мы бы сами не справились? – Воеслав перестал жевать, и брови сошлись над водянистыми глазами старика. – Болота наши съедят всякого чужого пса, что ступит в них!
Свенельд чуть склонил голову.
– Я не сомневаюсь в твоей силе, Воеслав. И в силе твоих болот. Как будет угодно богам.
– Вы, норманны, не знаете ни богов наших, ни дзядов. Да и на земле нашей вам не долго осталось хозяйничать. Слыхал я, Игорь ваш, не чистых кровей-то.
Свенельд промолчал. Он понимал, что времена викингов заканчиваются. Вожди севера крестятся в латинскую веру, рвут брат брату кадыки, а лучшие бойцы давно уже присягнули Византии, Риму и Парижу… уж не говоря о Гардарики4 с её путём из варяг в греки.
– Ладно, – продолжил Воеслав, вновь принявшись за дичь, – я и не о том с тобой молвить хотел, Свенельд.
– Так полагаю, об этом? – варяг достал из рукава рубахи обломок стрелы. Пядь древка с блестящей юбкой наконечника.
– Да. Поднеси-ка ближе.
Свенельд передал Воеславу обломок. Хмурый узел на лице князя распустился, и он вернул стрелу варягу.
– Хорошо. Это не наша стрела. Больше мне от тебя ничего не надо.
– Как же так? На вашем гулянье, в вашем дому – а стрела не ваша!
Воеслав уже потерял всякий интерес к варягу и принялся ковыряться щепкой в зубных гнилушках.
– Ну так, не наша и всё. У племени леса отродясь так наконечники не лили.
