Ядвига снова сокрушалась о своей невзрачности, да вот только о красивых хризантемах как о цветах она по обиде думала обобщённо. Хризантемы – это всего лишь один сорт ярких цветов. Природа же настолько богата разнообразием форм, видов, пород и, в конце концов, рас, что по одному сорту цветов или по одному человеку судить о её несправедливости – глупо.
Пока хозяйка в палисаднике заставляла своё самолюбие горевать из-за предвзятости окружающего мира, горничная в доме пыталась заставить хозяина горевать по более житейской причине.
– Пан Лешек, я… – с дрожью в голосе взволнованно обратилась Олеся к хозяину. – Я… тут такое…
Отложив газету, пан Сакульский удивлённо посмотрел на горничную. Увидев её смятение, он живо встал с софы и, опасливо бросив взгляд на дверь и в окна, взял девушку за плечи.
– Что случилось, милая?
– Ох, не называйте меня так… – всхлипнула горничная. – Беда… Беда стряслась…
– Да ты не волнуйся, – пытался успокоить девушку пан Сакульский. – Какая беда?
Олеся молча смотрела на хозяина. Сквозь слёзную пелену в её глазах читались страх и мольба.
– Пан Лешек… я… я… Боже, что ж мне теперь делать? – волнуясь, служанка всё время сбивалась с мысли.
– Говори.
Пан Сакульский с тревогой смотрел в прекрасные глаза.
Ещё раз всхлипнув, Олеся наконец виновато проронила:
– Я беременна…
Девушка стыдливо опустила голову.
Выдержав несколько секунд для пущего результата, она со скрытым интересом исподлобья глянула на пана Сакульского. Глянула и… оказалась немало разочарована: в облике женатого мужчины не было ни тени испуга от известия о беременности полюбовницы! Глаза его лучились спокойствием и даже, как на мгновение показалось Олесе, радостью.
Чего-чего, а вот такого девица никак не ожидала, и это её сильно озадачило!
«Если пан Лешек не испугался, – лихорадочно соображала она, – то вся моя затея и ломаного гроша не стоит! Что-то тут не так! Что-то упустила! Но что?! В чём же промашка вышла?!»
Ответы искать времени не было, да и отступать было уже поздно.
«А может, он просто не понял?» – мелькнула надежда, и Олеся снова решила надавить на непонятливого хозяина.
– Пан Лешек, у меня будет дитё… от вас, – горестно выдохнула служанка.
Вот теперь на лице пана Сакульского вроде бы промелькнула тень тревоги. Это вдохновило Олесю.
– И что ж мне, сердешной, делать-то теперь? – жалобно заскулила она. – Остается только в земельку сырую сховаться… от срама несусветного?
– Ну, ну, успокойся, – Сакульский погладил Олесю. – Не плачь, любезная, не плачь. Я придумаю, как нам лучше поступить.
Олеся ещё раза два шмыгнула носом, вытерла слёзы и подняла взор на пана Сакульского – у хозяина никакой паники!
Поняв, что её уловка разжалобить хозяина, похоже, не удалась, Олеся зашла с другой стороны.
– Скоро всё станет известно… – испуганно произнесла она. – Думаю, Ядвига Наумовна будет в ярости, когда узнает о нас.
Горничная в упор смотрела в глаза господина. В её взгляде было столько укора, что Сакульскому впору бы платком с лица его смахивать, да и всему отряхиваться, а он стоит себе, едва не ухмыляется. Это Олесю уже разозлило.
– Она меня вышвырнет из дома, – уже более твёрдо сказала она и совсем уж решительно продолжила: – Вот только кажется мне, что и вам достанется тоже.
– Олеся, солнышко, успокойся, ты не покинешь наш дом, – тихо промолвил Сакульский. – Я этого не допущу.
«Ну конечно! – мысленно вспыхнула девушка. – Где ещё найдёшь такую дурочку… красивую!»
Тыльной стороной пальцев пан Сакульский провёл по щеке Олеси, вытер слезу.
– Не волнуйся, милая, – уверенно сказал он. – Почти из любой западни всегда можно найти выход.
Он обнял девушку и нежно прижал к груди.
– Особенно если с этой западнёй стоять рядом… а не в ней маяться, – слезилась Олеся. – Есть только один выход…
Мужчина отстранился и, держа девушку за плечи, заинтригованно воззрился на неё.
– Я должна уйти… немедля. Тайну нашу я унесу с собой. Но мне надо будет… на что-то жить и растить нашего ребёнка… Вы должны мне помочь…
– И что, по-твоему, я должен сделать?
– Без грошей и я пропаду… и дитё.
– Деньги, значит, тебе нужны, – удивился Сакульский решимости служанки. – Ну и сколько ж тебе нужно? – уже ради интереса спросил он.
– Тысяча, – ответила горничная и, помедлив, неуверенно добавила: – Пока тысяча…
Сакульский в изумлении вскинул брови. Глядя во все глаза на девушку, он быстро понял, что она явно не представляет, сколько это денег «тысяча рублей».
– Деньги немаленькие, – спокойно сказал он. – И как ты намерена распорядиться ими, куда подашься с этой тысячей?
Только теперь Олеся вдруг поняла, что она ещё совершенно не задумывалась, куда пойти и что делать после того, как получит деньги. Совсем смутившись, девушка пожала плечами.
– Пока не знаю…
– А хочешь, я тебе скажу, что будет дальше, когда ты уйдёшь с деньгами?
Олеся подняла глаза – в них через край плескалась тревога.
Помедлив, пан Сакульский продолжил свою речь:
– Не пройдёт и двух-трёх дней, как ты непременно останешься без денег. Уж поверь мне, на улицах ушлых людишек с тёмной душой хватает, и они быстро поймут, что у тебя есть чем поживиться. Такой шанс мошенники ни за что не упустят… Ну а дальше… Полагаю, ты и сама можешь догадаться, что будет дальше. Одна, ни друзей, ни знакомых, без денег… Да ещё и… – пан Сакульский не стал продолжать, не хотел ранить девушке и без того израненную душу.
Слеза тихо скатилась по девичьей щеке. Слёзы были в душе, слёзы были на сердце. Противиться судьбе у Олеси уже просто не было сил, но она собрала волю в кулак и тихо сказала:
– Пани Ядвига всё равно выгонит меня из дома. Лучше уж я сама… Она была добра ко мне, а я… Мне очень стыдно перед ней.
Олесе и в самом деле было стыдно за новый обман, за новое притворство и за старую роль, которую безжалостная судьба опять заставляла её играть против воли. Вот только этой ролью девушка уже была сыта по горло. Всей душой она старалась быть благочестивой, но словно какой-то бес снова и снова норовил втравить её в дела неправедные.
Совершенно неожиданно для себя Олеся вдруг передумала о первоначальном своём плане и решила не впутываться в рискованную игру. Не хотела она обрастать новыми грехами, ведь старые ещё не замолила!
– И даже если вы не поможете мне, – решительно сказала она, – я всё равно уйду. Не хочу, чтоб у вас были ссоры из-за меня.
Пан Сакульский смотрел на девушку в некотором замешательстве. У него в голове раз за разом звучали только что услышанные слова: «…я всё равно уйду. Не хочу, чтоб у вас были неприятности из-за меня».
Да уж, не думал дворянский отпрыск, что девица из деревни способна на благородный поступок, вернее, на самопожертвование.
Пан Сакульский некоторое время уговаривал горничную одуматься, но Олеся упрямо стояла на своём.
Помолчав, Лех Сакульский вдруг насупил брови.
– Никаких денег ты не получишь… – сказал он.
Комок в горле сдавил дыхание Олеси, на глаза новой волной навернулись слёзы. Что ж, она предполагала и такой ответ.
А пан Сакульский, схватив девушку за плечи, с жаром продолжил:
– …потому как никуда ты не пойдёшь. Во всяком случае, пока. Я подумаю, как нам быть, и завтра дам тебе ответ. А сейчас иди к себе и успокойся.
Насилу сдерживаясь, чтоб не разрыдаться во весь голос, Олеся повернулась и в безмолвии удалилась в свою комнату, больше похожую на чисто прибранный катушок.
Пан Сакульский молча проводил горничную взглядом и мрачно подумал: «Вот такого-то мы и не допускали. Интересно, что скажет Ядвига?»
Супруги Сакульские допоздна шептались и спорили, временами переходя на повышенный тон.
Лех Сакульский всем сердцем запал на красавицу горничную, поэтому в очередном замысле Ядвиги ему всё было не по нутру. Скрывая истинную причину, он всячески старался незаметно защитить Олесю. Да где ж ты скроешь от ревнивой жены правду, коль эта правда так и лезет шилом из мешка!
Ядвига напряжённо размышляла о чём-то своём. Наконец, совершенно не обращая внимания на просьбы супруга, она жёстко произнесла:
– Если не передумает, сделаем, как я сказала, – отрезала Ядвига. – У меня и человечек подходящий есть. Пусть уходит. Это будет ей хорошим уроком на будущее. Чтоб не повадно было впредь.
От слов женщины и от недоброго блеска её глаз у Леха Сакульского даже холодок зазмеился по спине. Ох и не нравилась ему затея Ядвиги!
– Ладно, – нехотя согласился он. – Только человечек твой пускай того… поделикатней там… Всё-таки ребёнок-то мой… то есть наш.
Ядвига Наумовна согласно кивнула и некоторое время сидела в задумчивости. В голове кипело от возмущения. Мысли упрямо лезли одна на одну, словно жабы на корч, и женщина, наконец, не выдержав, злобно прошипела: «Ишь ты, денег захотела. Получишь ты у меня тысячу…»
Тяжёлые раздумья всю ночь не давали Олесе сомкнуть глаз, и лишь только перед рассветом ей всё же удалось забыться в тревожной полудремоте. Но сомнения и страх перед неизвестным будущим не отпускали сознание даже во сне. Зато мудрое утро убедило Олесю в правильности её вчерашнего неожиданного решения: ей лучше самой уйти из этого дома, пока не заварилась постыдная каша. Спору нет: утро, конечно, мудренее вечера, но ведь оно-то не было в курсе того, что люди затеяли коварную игру с самой Судьбой. Наивные!
Наутро, улучив момент, когда Ядвига вроде как «по делу» снова вышла во двор, пан Сакульский подошёл к горничной.
Разбитая и подавленная Олеся на кухне заканчивала готовить завтрак. Не поднимая глаз, она застыла в напряжении.
– Доброе утро, – поздоровался Сакульский.
– Здрасьте, – едва слышно прозвучало в ответ.
– Олеся… я почти всю ночь размышлял… – «неуверенно» начал пан Сакульский, уверенно играя свою роль, – и вот что я предлагаю…
Девушка замерла, словно в ожидании приговора.
– Если уж ты окончательно решила уйти, то я, безусловно, помогу тебе, но… – сказал Сакульский и, взяв горничную за плечи, бережно повернул к себе. – Но тебе нужно будет где-то жить. Полагаю, за день-два я подыщу тебе подходящее жильё. Что касается денег… прости, но я не смогу втайне от Ядвиги Наумовны дать тебе такую сумму. А главное, я очень опасаюсь, что с такими деньгами с тобой может приключиться какая-нибудь беда. Поэтому для начала я дам тебе рублей пятьдесят, а потом буду навещать тебя и приносить ещё деньги. Поверь, я твёрдо намерен заботиться о тебе и о нашем ребёнке.
Ничего этого не будет! Всё это наглая ложь! Вводя девушку в заблуждение, Сакульский чувствовал себя отвратительно. Он готов был с радостью опекать её, но на данный момент всё же искренне верил, что будет лучше так, как задумала шельмоватая супруга.
– Благодарствую… – тихо пролепетала Олеся и наконец-то перевела дух.
Сердце девушки томно зачастило. О таком повороте она даже и думать не смела. Сам пан Сакульский будет заботиться о ней! О ней и о… «О, Господи!» – едва не вырвалось у Олеси, когда она подумала о том, кого может родить.
Красавица стушевалась. Сакульский приподнял голову Олеси и посмотрел ей в глаза.
– Но уходить тебе надо будет поздно вечером, когда Ядвига Наумовна уснёт, – сказал он.
Олеся крайне удивилась. Она, наоборот, рассчитывала уйти утром, чтобы за день осмотреться и определиться.
Горничная вопросительно посмотрела на хозяина.
– Поверь, – упредил он её возражение, – так будет лучше. И вот ещё что…
Олеся молча слушала пана Сакульского и видела, что он заметно нервничал.
– Обещай, – с жаром говорил мужчина, – что если вдруг случится какая-либо неприятность или беда, ты непременно вернёшься к нам. С Ядвигой Наумовной я всё улажу. Поверь, в душе она добрый человек.
Сказав последнюю фразу, Сакульский невесело подумал: «Такие добряки в тихом омуте водятся».
Выбора у Олеси не оставалось. Хотя в предложении пана Сакульского некоторые моменты и выглядели малость подозрительными, она согласилась без раздумий.
Как бы то ни было, но это лучше нищеты в Берёзовке и намного лучше язвительных высказываний местных склочниц о зазорном дитяти…
Глава 9
Из заново переделанной запруды вода вырывалась бурным потоком и нижним боем сердито ударяла в лопасти водяного колеса. Скрипело задорно колесо, дразнило воду, мол, давай, не ленись, налегай сильнее.
Ещё больше злилась вода, не могла ускорить своё течение, потому как человек придумал ловкий затвор и, надёжно обуздав поток, сам решал, когда придать воде силы.
Ефимка Асташов любил смотреть на клокочущую воду, через лопасти передающую свою мощь сначала водяному колесу, а затем и каменным жерновам, вернее, верхнему из жерновов, так называемому бегуну.
Да-а, немало сил пришлось приложить новому хозяину мельницы для наладки шестерён, валов и приспособлений всяких. Хотя и молод был Ефимка, да руки золотые имел. Иные строительным наукам и навыкам многие годы учатся и то не всегда сообразят, как избу срубить, а у Ефимки это в крови – глянет, бывало, на шестерню какую в мельнице и тут же прикинет, как половчее её установить. Вот поэтому вскоре и пошла слава по округе, что мельница Ефимки Асташова лучше всех остальных мельниц мелет. Да и за помол новый хозяин не дерёт безбожно.
И только теперь, когда жернова безотказно разжёвывали зерно, Ефимка мог позволить себе в редкие минуты отдыха застыть у воды в задумчивости. А задуматься было над чем…
В который уж раз он снова и снова перебирал в памяти и по всякому тасовал тяжёлые мысли о самом ужасном периоде своей жизни, к счастью, уже прошедшем. Казалось бы, ну всё уже понятно, всё ясно, а главное – всё позади, однако с неделю назад какое-то дурное предчувствие забралось в душу и довлело над ним денно и нощно. Причиной этому стала неожиданная находка.
Лучше бы он сидел дома в тот день, неделю назад, и не ходил бы в Волчий мох! Теперь Ефимка до жути опасался, что самое худшее, приключившееся с ним несколько месяцев назад, может снова повториться…
Но всё по порядку.
