Читать ««Куда смеяться? или В поисках рофла»» — Роман Валерьевич Краснов онлайн
Страница 10 из 13
– Ты все в ящик этот пялишься? – заглянул он к бабушке.
Она быстро махнула рукой, что означало «Не мешай»
– Знаешь, у кого я курсовую пишу? – сказал он, садясь в кресло рядом с ней – помнишь…
Он увидел, как женщина с почти раскрытым ртом смотрит в телевизор и не обращает внимание на его слова.
Телевизор глаголил: «Россия ни разу за всю ее великую историю не одной войны не проиграла!»
– Иди, покушай что-нибудь – оторвалась она от экрана – я там плов сготовила.
– Я не голоден – бросил парень, уходя обратно в комнату.
Он сел за стол и снял с паузы недосмотренное видео под названием «Войны, которые проиграла Россия»
«Россия уступила Японии южную часть Сахалина, свои арендные права на Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу, соединявшую Порт-Артур с Китайско-Восточной железной дорогой. Русско-японская война завершилась поражением русского самодержавия. Источники информации в описании» – гласило оно.
Человек, в котором нуждался Сергей, в итоге нашелся. Антон предложил ему встречу на улице.
Сибирь славится не только морозной зимой, но испепеляющим летом, испепеление начиналось уже весной, в мае. Это был очень жаркий денек. Солнце вытягивало из людей влагу до последней капли, от чего друзья решили спрятаться в парке 300-летия Омска, где лиственное царство не позволяло им зажариться до хрустящей корки.
Они прохаживались по вымощенной дорожке среди высоких сосен и берез.
– Рассказывай, что нового? – начал беседу Антон.
– Что именно тебя интересует, мой друг? История, политика, культура, экономика? – игриво произнес Серега.
– Хм, пожалуй… история – определился Антон, подыграв другу.
Будем честны, Антон не очень интересовался всем этим. Его больше влек за собой не менее сложный и интересный мир цифр, уравнений и двоичного кода. Технику он любил больше чем, мутных людей, поэтому вся лента Youtube у него забита видосами про новинки комплектующих для компьютера, смартфонов. Все началось с мечты об умной колонке, которая воспроизводила бы все, что он говорит, затем мечты перенесли его в целый умный дом, где все автоматизировано по последнему слову техники: робот пылесос убирается за тебя, система охраны запирает за тебя двери, свет выключается и включается сам. Все это его очаровывало не от того, что ему было лень всем этим заниматься, а от того, что весь дом управляется одним только им, вся техника крутиться вокруг него. Желание поделиться мечтой рвалось наружу и теперь, но вспомнив неудачную попытку разъяснения тонкостей программирования, он с грустью отступил. Тогда Сергей увидел на экране ноутбука ряды непонятных цифр и знаков, лишенных какого бы то ни было смысла, связь с жизнью в них напрочь отсутствовала, что и послужило непреодолимым барьером в восприятии Антохиных интересов. На замечание Сереги о неинтересном рассказывании, Антон ничем иным кроме трех точек, неловко оборвавших диалог, отреагировать не мог.
В свое время, когда Сергей позвал его в музей, где тому нужно было сделать что-то по культурологии, Антон также не мог считать смысла картины.
– Это «Игры детей» Брейгеля, копия все-таки – пояснял, стоявший рядом Сергей. Он высматривал каждого человечка отдельно, словно пытался найти знакомое лицо.
Какие-то дети, которых сложно отличить от взрослых, суетились перед взором Антона. Все это наводило его на мысль о суетности людей как таковых: Все во что-то играют, развлекаются, как хотят, если охватить это одним взглядом, выглядит это бессмысленно, конечно же.
– Что думаешь о картине? – спросил Сергей. Он всегда спрашивал что-то подобное, когда они смотрели фильмы, по идее собеседник лучше отрефлексирует увиденное, но Антон ответил:
– Да ничего особенного, возможно кого-то это и натолкнет на какие-то уникальные мысли, но я вижу просто людей, играют вроде…
– Вообще ничего? – удивился Сергей, как правило, такое выражение лица означало, что он в очередной раз считает друга тупым.
– Вообще ничего. А в чем смысл картины? – Антон подумал, что может в словах картину объясняющих он найдет хоть каплю смысла.
– Ну, смотри: Здесь все играют и все дети, в самые разные игры играют в разных местах, понимаешь это как бы аллегория на человечество в целом, все мы играем, живя, и живем, играя.
– Что такое аллегория? – за последнее слово зацепился Антон в надежде прояснить картину в целом.
– Аллегория – это такая метафора, то есть об известном другими словами, путем сравнения. Здесь, например, взрослые сравниваются с детьми, автор ставит детей на места профессий взрослых – По Сергею уже было видно, как он зарывается глубоко в материал, происходит это автоматически, дабы лучше выучить освоенное.
«Как много сложных и абсолютно не нужных слов – думал Антон в этот момент – И все ради того, чтобы объяснить то, на что итак наводит повседневность, без всяких сложных метафор смотришь на людей и видишь абсурд».
– О чем думаешь? – Сергей заметил колебания друга.
– Думаю, что для такой простой идеи картину можно было и не рисовать – Антон отсек из потока мыслей самое необходимое.
– Ну, дело еще и в языке, каким с тобой автор говорит все-таки – не унимался Сергей – Пока ты принимаешь усилия по разгадке аллегории, ты вступаешь в особый диалог… хотя вижу тебе не особо это интересно… так что забей.
– Да почему? – запротестовал Антон, заметив, как Серега снова махнул рукой на него – Интересно просто сказать нечего…
– Слушай, было бы интересно, были бы и мысли! – Серега целый день ничего больше не спрашивал у него.
Поэтому на сей раз Антон и решил сыграть в интеллектуальную рулетку с другом. Вдруг что интересное попадется. И, действительно, спустя десяток-другой исторических справок его внимание привлекло внезапно прозвучавшее из уст Сергея слово «нацизм».
– Кароче, препод скинул мне источники для курсовой, а я тебе рассказывал, что сопровождает меня эта страшная женщина Аллилуева – увлеченно говорил Серега – я проверяю их по порядку. Первым там был Иван Ильин. Пока рылся в его работах, заметил одно интересное названьице «Национал-социализм. Новый дух». Уже понимаешь, куда клоню?
Антон закатил глаза и взял подбородок в тески между большим и указательным пальцем в позе Сократа.
– Национал-социализм. Нац. Изм. – расшифровал Серега.
– Тааак – загорелся Антон.
– Да, да, я тоже так подумал. – Серега открыл телефон и начал цитировать – «Новый дух национал-социализма имеет и положительные определения…»
– И это мы изучаем сегодня – недоуменно сказал он.
– Мда, странно, конечно, может, она не знала просто?
– Она 30 лет этим занимается. Так что не думаю. Вот еще: «Этот дух, роднящий немецкий национал-социализм с итальянским фашизмом. Однако не только с ним, а еще и с духом русского белого движения» От этого я вообще в осадок выпал.
– Ты хочешь сказать, что белые это русские фашисты? – Антон сложил свои любимые два и два.
– Он хочет сказать – поправил Серега – Но похоже на то, учитывая их национализм.
– Эх, ладно, от нас это все далеко. Не парься – Антон погас. Его лицо снова стало упорото-равнодушным.
– Неужели тебя это не насторожило!? – загорелся уже Серега, но другим огоньком и бросил удивленный взгляд на собеседника. Его удивляло, как же можно не придать этому факту такое же значение, какое придавал и он.
Услышав интонацию, с которой Серега сказал эту фразу, Антон смекнул, что здесь нужно быть поосторожнее: сам он хоть и не видел ничего особенного и интересного в этом факте, но все же понимал, что для друга это важно нужно его как-то поддержать, нужно сказать что-то такое что было бы похоже на собственное мнение (и было бы им), но при этом не выказывало бы незаинтересованности. Но Антон так часто проводил время в состоянии транса, что иногда забывал как складывать слова. Он мыслил тем уже забытым нами способом, которым это делали наши далекие предки до того как научились читать про себя. Образы, которыми он мыслил, погружая в себя, усыпляли. Этим ему и приглянулась математика: она предельно абстрактна, в ней можно было строить идеально геометрической формы воздушные замки из формул и функций, вычленять оторванные от практики принципы… Сейчас же перед ним стояла конкретная задача – не налажать перед Серегой, хоть тот и начал в последнее время чаще перегибать, все же Антон чувствовал и часть своей вины в этих коммуникативных неудачах.
– Это уже прошлый век, Серег. Я, конечно, удивлен, что фашисты бывают русскими, но сейчас их все равно уже нет. А она дала тебе этого автора по другой теме. Разве нет? – рассудил он.
Внутри Сергея вскипала злоба на то, что до Антона не достучаться, на то, что он не разделяет его негодования и в целом его интересов.
– Какой же ты ограниченный. Тебе ничего не интересно, кроме своих циферок и аниме! – вырвалось у него из груди.
– Ты как маленький, ей богу. Мы же можем о чем-нибудь другом поговорить – взаимно жаловался Антон – прекрати так на пустяки реагировать…
Он зевнул и расслабился под тенью распустившихся берез.
– Я вот вчера с Юлей…
– Не переводи тему. Это выглядит тупо – оборвал его Серега, которому казалось, что весь мир против него и всем плевать на его открытие. В момент, когда Антон переводит темы разговоров, он чувствовал, будто его обводят вокруг пальца.
– Ладно, извини. Чего ты хочешь от меня сейчас? – Антон поддался.
– Хочу понимания. Очевидно? – зло сказал Сергей, укрываясь ладонью от прорезающихся сквозь листья лучей солнца.
– Я тебя понимаю, Серега. Просто не считаю, что на этом нужно зацикливаться.
«Другая точка зрения» – всплыло в голове Сергея, и он почувствовал непреодолимое желание подавить волю собеседника и диктовать ему свою.
– Ну вот, опять ты злишься – заметил Антон на лице друга – Раньше ты был добрее.
Взволнованное лицо Антона разжалобило внутреннего тирана.
– Извини, я перегнул… Возможно ты прав, это мелочь, просто она показалась мне интересной, только и всего – выпустил он пар.
– Ты сходишь с ума, только и всего – попытался рассмешить его Антон. Это улыбнуло Серегу.
– Да… сумасшествие – теперь это лейтмотив моей жизни – Сергей пытался сыграть неизвестную ему роль.
– Что такое лейтмотив?
– Блять… ты реально щас?
Они обошли парк еще по одному кругу и пошли смотреть новый фильм, который впоследствии оказался Антону по нраву, что успокоило Сергея и даже порадовало, так как это очередной звоночек в сторону удачного контакта…
***
Иссохшие сибирские земли, наконец, получили глоток свежей влаги, от чего пейзаж за окном автобуса стал для Лены особенно атмосферным. Она ехала на учебу, к просиживанию штанов на которой уже привыкла, до конца оставалось вот-вот и четыре года. В ее наушниках «Summertime sadness»3 сливалась с дождевым потоком, орошающим за окном проплывающие мимо омские улицы. Дабы лучше уловить этот миг, она даже надела очки, что делает только в моменты по-настоящему достойные того.
Визуальный анализ: Ну, это, конечно, не Лос-Анджелес…
Память: И не Самара… и не Урюпинск…
Легкая улыбка на секунду мелькнула на лице.
Электрохимия: Я вообще-то хотела погрустить…
Плейлист дал знать, что настало время «West Coast»4. Медленный ритм трека теперь заполнял ее пустоту.
Память: But you've got the music, you've got the music in you, don't you?5
Ей рисовались картинки изображающие отношения с мужчиной, которого она самоотверженно любит и готова ради него на все. Губы медленно шевелились в такт тексту песни.
Электрохимия: I'm alive, I'm a lush… Your love, your love, your love.6
Такое своеобразное представление о женской силе, проявляющейся в службе великому идеалу любви, иногда успокаивал в ней бурное пламя цинизма. «Но чем это отличается от эстетики презираемого ею высокого искусства?» – спросите вы у нее. Не пытаясь разъяснять вам тонкости, она просто скажет что-то вроде: «Это другое». Потому что сама попытка что-либо объяснять попахивает претензией на уникальность. Но сама для себя она определяет отличие между так называемым высоким искусством и американской попсой в отсутствии у последней каких-либо признаков довлеющего над слушателем авторитета и его громкоговорящей творческой программы, а также, что называется, жизненность.
Электрохимия: Блин, уже скоро выходить… Надо успеть покурить в переулке! А то целую пару сидеть еще…
Под козырьком местного бара она докуривала вторую сигарету, наслаждаясь дымом свободы, будто в последний раз и побежала на пары.
В аудитории ее мутное зрение заметило сидящее где-то вдали очертание, сгусток человека, кажется, это был Сергей. Она надела очки и быстро разбросала на парте пенал и тетрадки. За все три пары парень даже не подошел поздороваться.
Визуальный анализ: Уж не знаю, смотрел ли он на меня…
Риторика: Ой, да вообще насрать… может хватить уже думать об этом? Очередной мужчина.
Логика: Раз не здоровается, скорее всего, обиделся за тот раз.
Риторика: Тем лучше для нас. Мы ничего не должные никому.
Авторитет: Уж скорее пусть скажет «спасибо», что мы озвучили ему честно причину, а не продинамили, как сделала бы другая… ему итак больно много внимания у нас в группе, кто-то же должен поддерживать и без того хрупкий баланс под названием «справедливость»…
Риторика: Вот именно!
Авторитет: Женщин никто не жалел всю историю человечества, так почему же они должны жалеть мужчин? Нужно ни мало смелости и воли для того, чтобы взять на себя такую абузу как ребенок, поэтому, таким как мама должны стоять памятники везде и всюду!
Риторика: Поддерживаю полностью!
Авторитет: А этот мудак еще и спорить с нами вздумал! Пускай засунет свои подачки в виде «Погулять» себе в зад. Механизмы романтизации культуры работают достаточно коварно, что только на руку таким как он. Сначала погулять, что потом? Грязные, омерзительные приставания… он захочет проникнуть в каждый уголок нашего тела, завладеть им… этого допустить нельзя.
Риторика: Возможно, он сейчас пялится на нас!
Она быстро оглянулась назад, вычленив взглядом Сергея.
Визуальный анализ: Он даже в нашу сторону не смотрит.
Логика: Нужно расслабиться, сами себе настроение портим, может, уже смиримся, что мир не крутится вокруг нас?!
Электрохимия и Драма: Значит, мы не нужны мужчинам…
Риторика и Авторитет: Значит, мы не нужны мужчинам! Слава богиням.
Это была пятница, поэтому Лена вышла в оптимистическом расположении духа, намереваясь сразу же закупиться в «Красном&Белом».
Вместе с мамой они включили дешевую романтическую комедию. Лена любит смотреть нарочито плохое кино, анализируя недочеты и угарая над ними. Прикончив бутылку царской, мама укладывается спать. Лена же решает тихо включить музыку. Теперь помимо повышенного градуса ей диктовал условия еще и рандомный плейлист «Spotify». Первым ей двигал звонкий голос Патрика из «Fall Out Boy», напоминая насколько это приятно – разбитое сердце. В веселом танце забытья она закрыла глаза, представляя, как несется в бескрайнюю высь, оставив все заботы на земле. Во время припева ей казалось, что у нее текут слезы. Плавные движения переливались в резкие покачивания головой.
Электрохимия: We could cry a little, cry a lot… Don't stop dancing, don't dare stop… We'll cry later or cry now… You know it's heartbreak.7
После второго куплета тело ее кружило, а сознание мысленно растворялось в бесконечном танце таких же, как и она ликующих одиноких девчонок, которые в концертном единстве образуют пресловутую магию музыки. Все они, Лены образовывали океан и лицезрели на сцене огромную раблезианскую Лену.
Танец, прервавшись по воле плейлиста, повалил ее на диван. Теперь душа выла в такт звонко-мелодичному тянущемуся тембру Мелани Мартинез.
Драма: Ooh-ooh-ooh…